VIII. Бей, беги, замри

Жизнь без изъяна кидает по ямам,

Моим исподним любуется мир.

      Рома не появлялся уже неделю.       Он спешно собрался, уехал и пропал — ни весточки, ни звонка, ни-че-го. Будто такого человека никогда не существовало. Дарина, уже давно сбившись со складного потока мыслей, не наполненных тревогой, сжала в пальцах кружку холодной воды. Ей не спалось. Голова, зудящая до противного сильно, подкидывала самые отвратительные из всех возможных сценариев: вот лежит он где-нибудь с пробитой башкой; вот сидит в отделении; вот, скрутившись, как подбитая дворняга, зажимает ладонью ножевое.       Дарина ненавидела свою фантазию. А ещё ненавидела чувствовать себя полной дурой. Если раньше было просто обидно, то сейчас к этой обиде прирастала злоба вперемешку с волнением. Дарина прекрасно понимала, что она, как выражались на пацанском жаргоне, не коликовская девчонка — в отношениях они не были и ничем друг другу не обязаны, — но жгучее чувство разрасталось под рёбрами.       Её не жалко — тётушку бы пожалел.       Она ведь уже который день пила успокаивающие отвары и иногда — таблетки. Дарине было страшно. За него, за неё, за себя.       Чувства к отъявленному мотальщику не принесли с собой ничего хорошего, однако успешно вернули кошмары, в которых наблюдался прогресс — или регресс, как посмотреть, — но, как бы то ни было, а снились Дарине не родители. Снился Рома. Захлёбывающийся в крови; с переломанными костями; умирающий на пороге какого-нибудь ДК — везде разный, он укреплял внутреннюю тревогу. Боль ниже живота никуда не исчезла — продолжала превращать первые минуты после пробуждения в ад.       В голове мысли копошились клубком змей. Нервозность сжимала крепкими тисками. Дарина, опустив кружку на пол, зарылась лицом в подушку и растянулась на кровати. Переживания и волнения, переходящие в злость, отнимали последние силы, но работу ведь никто не отменял и не отменит — придётся собраться, привести себя в порядок и делать вид, что ничего не происходит.       Даже новость о том, что Светлана одобрила отпуск и они с Леной отрабатывают последние дни, не приносила никакого удовольствия. Время для Дарины смешалось в одну серую массу — комок отвратительной подвешенности.       В соседней комнате послышалась возня, и Дарина вынужденно вскинула голову. Замерла.       Звенела посуда. Нехотя покинув разворошенную кровать, Дарина заглянула на кухню: тётушка готовила.       От наблюдений за такими простыми действиями становилось спокойно. Дарина, пряча тревогу за натянутой улыбкой, воззрилась на тётушку с почти правдоподобной радостью, пока противный ком в груди рассасывался — временно, — а дыхание выравнивалось.       — Умывайся и приходи. Завтракать будем.       Дарина не помнила, как добралась до ванной комнаты, но рассматривать себя в зеркало не решилась: прекрасно знала, что ничего кроме волнения, запертого в человеческом теле, не увидит.       Волнение было всюду: смешивалось с кровью, бурлило в венах, слоем копоти оседало на коже. Дарина, смахнув его пелену с потухших карих глаз, умылась и вернулась на кухню в полнейшей тишине. Разговор заводить не хотелось. Тётушка — спасибо ей — всё поняла и молча поставила перед Дариной кружку с чаем, кивнула на блины.       — Налетай, — но аппетита не было.       Есть пришлось только для того, чтобы не разжигать лишние переживания внутри близкого человека: ей хватало одного Ромы. Дарина, обмакнув кончик блина в варенье, зажевала его, но не почувствовала вкуса — и отнюдь не из-за того, что тётушка внезапно разучилась готовить.       — Он уже так пропадал? — взгляд говорил больше всяких слов — Дарина хотела отрезать себе язык за глупый вопрос.       — Пропадал.       И какого ответа она ждала? Разве мог группировщик нести с собой стабильность? Вопрос риторический. Дарина даже в страшном сне не могла представить, сколько раз за все эти годы тётушка, любившая Рому как родного сына, была вынуждена оставаться в неведении и верить, что он живой. Может быть, не совсем целый, но живой.       Вспоминался свежий выпуск «Вечерней Казани»: побоище на Московском рынке. Об этом говорили, про это читали, просили своих близких быть осторожнее и особо не верили, что милиция найдёт тех, кто всё это устроил. От Ленки Дарина узнала, что одним из убитых оказался какой-то там лидер, но особо не вникала. Голова, изнутри как ватой набитая, была занята одной мыслью: лишь бы Рома в этом не участвовал. Будет совсем не весело, если окажется, что он — один из тех, кто размахивал на том рынке пушкой.       Дарина не хотела верить, что у Ромы есть оружие, но настойчивая мысль царапала черепную коробку: если оно есть, то он не скажет. И не покажет.       Игры ребят со двора становились всё масштабнее, приобретали опасность и въедались в ладони запахом крови. Таким, как Дарина — неосведомлённым, ограждённым от криминала забором из колючей проволоки с пущенным по нему током — оставалось надеяться, что близкий человек, в это втянувшийся, окажется живым.       Дарина раздражалась, злилась, переживала, пыталась убедить себя в колком равнодушии — эмоции сменялись калейдоскопом. Терялись слова.       — Ты много не переживай, — она сделала глоток чая, убрала за ухо прядь волос. На тётушку уставилась внимательно. — Тебе вредно, — успокоить её — главное. О себе Дарина позаботится как-нибудь потом.       — Да как тут не переживать? — тётушка всплеснула руками. Эмоциональная, яркая — противоположность родителям. — Он потом приходит сама видела какой — избитый, в крови! — пальцы обхватили тёмную шевелюру. — Загубит себя, юләр! Честное слово, загубит!       Дарина не могла с ней спорить: правота тётушки была очевидна. Рома уже стоял одной ногой в могиле, но каким-то образом избегал смерти — везуч? Или ангел-хранитель, если такой есть, очень сильный? — и, казалось, всё понимал, но не останавливался. Ленка как-то высказала умную мысль, что криминал — это своего рода зависимость, и вариантов у Дарины не то чтобы очень много: либо остаться до конца и прийти к чему-то вместе с Ромой, либо бросить всё и уехать, пока не стало слишком поздно.       В одном Ленка всё-таки ошиблась: «поздно» уже наступило. Дарина ничем не была ему обязана, но оставить уже бы не смогла.       — А однажды было такое, ой, — короткий вздох обещал начало увлекательной истории. — Летом прошлым. Я пришла со смены, а уже поздно, темно. Пока помылась, пока туда-сюда — уже и спать надо. Я только в кровать — в дверь тарабанят, — Дарина поморщилась: по спине поползли неприятные мурашки. — Один раз, второй, третий — я молчу. Потом слышу — бурчат что-то. Не выдержала, пошла и открыла, а на пороге — он! — в глазах тётушки, маленьких и сверкающих, залёг такой шок, будто картинка, о которой она говорила, возникла наяву. — Ты не представляешь, Кояшым! Весь красный, как краской облили, головы поднять не может. Дошёл сам или дотащили — не знаю, а он не объяснил. Пришлось его в дом затаскивать — он ногами перебирать не мог! Неделю я его выхаживала, а его сестрёнке с Гульфиёй всё ходила докладывала: как он, что он.       — А в больницу почему не отправила?       — Так его отправишь разве? — тётушка нахмурилась, постучала большим пальцем по ручке кружки. — Упрямый, как баран. «Само пройдёт, само пройдёт».       Рома и правда не отличался любовью к врачам. Ни сейчас, когда был уже взрослым парнем, ни в детстве. Дарина, улыбнувшись вымученно и будто бы нехотя, в очередной раз выразила согласие.       За нервозностью скрывался страх, выкручивал рёбра и лез наружу.       — Мне собираться надо. На работу скоро.

***

      Работа не принесла успокоения: мысли нервировали и мешали сосредоточиться на детях, а им нужно было внимание — каждому и без исключения. Дарину неизменно радовало одно: группа у неё не ясельная, обучить дошкольников проще, но, наблюдая, как непоседливый Мишка выводит очередную «б», мало чем на букву похожую, Дарина чувствовала царапающее затылок раздражение. Такого раньше не было: терпимость и доброжелательность сглаживали запретные для воспитателя порывы агрессии. Собственной реакции она испугалась. Мишка не был ни в чём виноват, вёл себя как полагалось любому нормальному ребёнку: вертелся, пытался «торговаться» — это последняя строчка, да? А потом гулять, — смотрел доверчивыми глазами, но Дарина практически злилась.       И глазами искала Дину.       От той непоседливой девчонки, какой Дарина её знала, будто бы совсем ничего не осталось: Динка выцвела, потеряла всякое желание взаимодействовать с другими ребятами и сидела на стуле, безучастно разглядывая всё вокруг с тоской в глубоких карих глазах. За неё у Дарины болело сердце. Рома, пусть и старался быть хорошим старшим братом — Дарина видела это старание невооружённым глазом — всё-таки не мог понять одного: своими внезапными пропажами, редким времяпрепровождением с домочадцами и постоянным желанием скрыть происходящее в его жизни он не просто терял доверие, а нагло его рушил без возможности восстановить.       — Пиши до конца страницы, Миш. Я приду и проверю.       Мишка возмущаться не стал — тем проще. Дарина, враз добравшись до поникшей Дины, присела перед ней на корточки.       — Он сегодня не приедет, да?       Вопрос оказался ударом под дых. Дарина не находила ответа, но старалась не показывать свою растерянность — острую, как наточенный нож. Сжав пальцами маленькую ладонь, улыбнулась самыми уголками губ.       — Приедет. Конечно приедет, — за враньё хотелось отрубить себе язык.       Дина заслуживала правды. Дина заслуживала того, чтобы знать чем занимается её брат, но у Дарины язык не поворачивался рассказать. Она слишком мала, слишком беспечна и слишком впечатлительна. Раскрыть — значит испортить, омрачить детство. Нанести на идеально белый лист чёрную кляксу.       Дарина не хотела оставить после себя такой след в детской душе. Жизнь — слишком сложная, а временами даже страшная штука. Зачем делать её ещё невыносимее?       — Обещаешь?       Дарина не хотела ничего обещать. Дарина брала на себя слишком много, взваливала на плечи груз вранья — себе, людям — и несла. Ещё немного — затрещали бы кости. Но то ли невозможность сказать как есть, то ли слепое доверие в наивных глазах вынудили кивнуть, заверить:       — Обещаю, — выстрел в голову, пуля в лоб.       Дарина хотела признаться во всём: что ничего не знает; что понятия не имеет где он и когда приедет; что она от всего устала; что животный страх сжирает изнутри и скоро не оставит от неё ни кусочка.       Но молчала.       Она утянула Дину в крепкие — до хруста хрупких костей — объятия и погладила между лопаток. От тихого всхлипа, который Дине сдержать не удалось, внутри что-то будто бы треснуло — на сердце осталась гематома большая и болезненная.       — Дин... — всхлипы очень скоро превратились в тихие слёзы. Дина, уткнувшись лбом в плечо Дарины, поджала губы, замерла. Казалось, что даже не дрожала — стояла каменным изваянием.       Плакать — признак слабости, нечто неправильное и непозволительное. Удел слабых. Такие, как Гульфия Ильгизовна не могут слабых воспитать — не имеют права. Дарина слышала, как дыхание Дины вырывалось с бешеным надрывом — тонкая грань. До истерики всего ничего. Дарину тоже колотило мелкой дрожью.       От вранья легче не стало: ни ей самой, ни Дине, пытающейся сдержать непрошеные, но правильные — нужные — для ребёнка слёзы.       Дарина — отвратительный педагог. Вместо попытки отвлечь и переключить детское внимание, она позволяла Дине тонуть в пучине её страхов, более того — тонула в них тоже. Без возможности — и даже права — на то, чтобы выбраться. В горле собирался прогорклый ком. Дарина с трудом вытерпела жжение в уголках глаз.       — Тише, тише... — длинными пальцами Дарина зарылась в кудрявые волосы, пригладила. — Всё хорошо, Дин. Не надо плакать.       Потому что от вида её слёз сдержать свои становилось невозможно. Дарина пыталась предотвратить надлом, спасти то, что медленно уходило на самое дно. Не получалось. Контроль над ситуацией крошился под пальцами.       Спокойствие трескалось, распадалось на кусочки.       Заканчивала Дарина свой рабочий день с тяжёлым сердцем и забитой мыслями головой. Нурай, с которой Дарина столкнулась в коридоре, попыталась расспросить поникшую коллегу о самочувствии — неужто вид был настолько помятый? — и получила в ответ скомканное «всё в порядке». Дарина поспешила ретироваться до того, как чужое волнение вынудит её влезть в задушевный разговор, от которого — она уверена — станет только хуже.       С Ленкой намного проще: она, заглядывая в потухшие глаза, ничего не говорила и не задавала глупых вопросов. Выходить вместе с территории детского сада в полной тишине оказалось ничуть не хуже, чем без умолку болтать. Дарина заглядывалась на рыжие волосы, любовалась, отвлекаясь от чувства жгучей тревоги.       Она никому не рассказывала, но уже неделю — ровно столько, сколько не появлялся Рома — ощущала необъяснимое волнение каждый раз, когда возвращалась домой с работы. Воспалённому сознанию чудилась слежка. Дарина не имела ни одного доказательства, никакой зацепки, а потому упорно спихивала всё на лень — привыкла разъезжать на салатовой «восьмёрке» от дома до работы и от работы до дома. Теперь неосознанно придумывала всякое — лишь бы не ходить пешком.       Но ходить приходилось: Ромы не было, а от предложений Ленки она отказывалась — не хотелось нырять в недры белых жигулей и, наблюдая за милованиями подруги и её ненаглядного, чувствовать себя третьей лишней.       А ещё Дарина завидовала: искренне и отнюдь не «по белому». У Ленки всё складывалось чудейснейшим образом из всех возможных: её встречали с букетами цветов, а если без цветов, то с небольшими, но приятными подарками другого плана; её возили по кафе и ресторанам; её посвящали если не во всё происходящее, то хоть в какую-то его часть — лишь бы не волновалась.       Зависть появилась не сразу, но чем больше Дарина наблюдала за расцветающей подругой, тем сильнее ощущала грызущее чувство в левой части груди. Оно вырастало, крепло, чтобы когда-то — но когда? — вылиться в скандал. У всего есть предел, и Дарина чувствовала, что ещё чуть-чуть — и она достигнет своего.       Рома не мог похвастаться такой открытостью, как Ленкин Серёжа. Рома не мог похвастаться ничем, кроме головной боли, которую приносил исправно, но у Дарины не хватало смелости оставить всё как есть. Будто её кто-то к нему приклеил — не отодрать.       Потому что она сама этого не хотела. Потому что бежала от одиночества и привязывалась, как бездомная собака.       Он давал ощущение кратковременной надёжности — Дарина охотно цеплялась.       Она доверилась, обнажив самое ценное, что было — душу, но напоролась на неизвестность. Именно что неизвестность — другим словом описать нельзя. Будущее даже с Ромой казалось туманным и очень шатким.       Но без Ромы было в сотню раз страшнее.       Ленка в таком же гнетущем молчании запустила Дарину в квартиру и заговорила лишь тогда, когда Дарина повесила на вешалку залюбленный платок.       — Ты есть будешь? — ответом стало невнятное мычание, и Ленка, прицокнув языком, буквально затащила Дарину на кухню. — Щас мы наговоримся с тобой, щас... — она засуетилась, заметалась рыжим вихрем.       Дарина засмотрелась.       Что бы ни происходило, жизнь в Ленке била ключом, ощущалась пульсацией вен. Она не человек, не ведьма даже — кусок солнца в людском обличии; свет, запертый в мешке из мяса и костей. Дарина была уверена, что такие как она рождаются раз в сто лет — не чаще.       В ней слишком много оптимизма. Слишком много хорошего.       Бог, как известно, жесток, и юмор его своеобразен. Что придумал он для Ленки — страшно представить. Потому Дарина этого не делала: смотрела немигающими глазами, как Ленка достала два бокала и стала разливать вино — хорошее, грузинское, — как сказала сама. И откуда только достала?       Ах, ну конечно... Серёженька подсобил.       — Не Хванчкара, конечно, но тоже ничего, — от добродушной улыбки кожу неприятно морозило. Дарина сделала небольшой глоток, подцепив пальцами протянутый бокал. На языке осталась приятная сладость. — Хорошее, скажи же?       — Хорошее, — Дарина кивнула головой, как забавный болванчик, и вновь прижалась ртом к бокалу, силясь тем самым оттянуть назревающий разговор.       Ничего объяснять не хотелось. Делиться, по сути своей, особо и нечем: пропадающий неделями группировщик — явление обычное. Что по этому поводу Ленка сказать сможет? Что права была, когда просила быть осторожнее и «лишний раз глазками не стрелять»? Так Дарина и не стреляла, вела себя обычно, без лишнего притворства.       Знать не знала, что так привяжется. Понятия не имела, что подвесной мост, который сначала захочется покинуть, в итоге своими раскачиваниями заставит замереть прямо на середине — сердцевине — пути и слушать, как под ногами скрипят доски.       Река, под мостом бурлящая, обязательно потопит. У Дарины нет ни спасательного жилета, ни нарукавников, ни того, кто из воды смог бы вытянуть.       — Нет, ну так не делается, — Ленка, в отличие от Дарины, совсем не притронулась к своему бокалу, а в пронзительных зелёных глазах залегло волнение. — Я всё понимаю, мужики у нас с тобой кардинально разные, но твой скоро сведёт тебя в могилу, — она покривила губами, всё-таки решившись пригубить вина. — И не отнекивайся, по тебе видно всё.       Раздражение клокотало в груди горячим комом. Дарина вперилась в зелень глаз напротив.       — И что же по мне видно?       — Всё, — обтекаемо повторила Ленка, пожимая плечами. — Я тебе зла не желаю, а просто прямо говорю, что ничем хорошим ваши амуры не кончатся. Для тебя уж точно.       — Нет у нас никаких амуров, — одним глотком Дарина осушила бокал и тут же налила себе ещё. На Ленку она старалась лишний раз не смотреть: боялась разреветься. — Мы не в отношениях.       — Ну тогда я вообще никаких проблем не вижу, — беспечность в голосе кромсала плоть и рвала натянутые жилы. Дарина шумно сглотнула. — Взяли и разошлись, если ничего друг другу не обещали. И невелика беда, что соседи...       Дальше Дарина не слушала: опустошала и наполняла бокал, опустошала и наполняла, используя возможность напиться для побега от реальности и правды, которую Ленка, ничуть не стесняясь, роняла со своих губ. Слова-иглы больно прошибали и без того кровоточащее сердце.       Где-то на подкорке подсознания Дарина с ней соглашалась — правда была очевидна, но отрицание — кислота — разъедало здравость. Рома немало для неё сделал, Рома доверился ей отнюдь не единожды, и Дарина ответила тем же. Образовавшуюся связь не хотелось обрубать. Её было страшно обрубать. Отсутствие Ромы несло за собой опустошение.       — Мне нужна твоя поддержка, а не нравоучения, — за пеленой опьянения мелькало раздражение. Карие глаза лихорадочно поблёскивали — казалось, что слезились.       — А что я должна тебе сказать? — Ленка следила за Дариной неотрывно. — Что всё будет хорошо, он обязательно изменится, вы поженитесь, уедете из Казани и назовёте дочку Васей? — она отставила бутылку вина в сторону, когда Дарина в очередной раз потянулась к ней. — Хватит. Почти всю выдула.       Негодование повисло в воздухе едким смешком. Хороша подружка!       — Жлобяра.       — Ты перепила, — Дарина не смогла выдумать вразумительного ответа: мозг отказывался функционировать. Она возвела на Ленку расфокусированные глаза, нелепо хлопнула ресницами. — Точно перепила. Пойдём, на кровать ляжешь.       Дарина отнекивалась, упиралась. Ей никуда не хотелось идти, а вот высказать накопившееся — очень даже. Вино воздействовало на организм интересно: пробуждало болтливость, которой Дарина обычно никогда не страдала. Если бы она могла увидеть себя со стороны — постыдилась бы.       Но рядом был не чужой человек — Ленка. Сучка, конечно, та ещё: родилась с золотой ложкой во рту, ещё в утробе матери стала баловнем судьбы и получала всё едва ли не по щелчку пальцев, и всё же своя. Не бросившая в тот момент, когда было невыносимо сложно. Алкоголь путал чувства и мешал с возмущением благодарность — ядерный коктейль. Дарина, опустившись бренным телом на кровать, схватила Ленку за руку с удивительной силой.       — Не уходи.       Не надо. Сейчас плохо.       Ленка кивнула — смазанно, но твёрдо — и добродушное лицо перед глазами поплыло, затянулось пеленой. Дарине хотелось спать. Тьма упорно лезла под потяжелевшие веки.       — Ты же не уйдёшь?       — Конечно нет.       Так звучало враньё.

***

      Роме к лицу красный: он делал его диковатым, похожим на животное, и подчёркивал черноту глубоких глаз — цвет искренней умоисступлённости, вскрывающей синеву вен. Роме к лицу чистое безумство — скачущие огоньки на дне бездонной пропасти зрачков.       Кровь — украшение на смуглой коже. Каинова печать.       Дарина выдохнула шумно и до боли в лёгких. Пока по спине ползли мурашки, а горло сдавливало тревогой, она вцепилась пальцами в плечи и скрестила ноги где-то за его поясницей. Рома сжал ладонями бёдра: боль ковырнула разгоряченные внутренности, срывая с губ всхлип. Дарина покорно придвинулась к краю стола, чтобы стало удобнее.       Сердце долбило клетку хрупких рёбер. Чернота глаз топила Дарину в похотливом буйстве. Тонкие пальцы рисовали на его груди линии: кровь размазывалась по телу, как краска по холсту. Дарине было нечеловечески... Страшно? Интересно? Она не понимала природу жгучего чувства.       Много нервозности. Много красного. Отвратительная солёность портила затянувшийся поцелуй.       Дарина, цепляясь испачканными пальцами за его волосы у затылка, дёрнула худыми плечами: между лопаток что-то стекало вниз, к пояснице. Мозг с лихорадочной быстротой пытался найти разумное объяснение происходящему — не получалось. Появлялись лишь вопросы.       Почему всё так дико? И почему колючего страха намного больше, чем обжигающего возбуждения?       Лакированная поверхность стола неприятно холодила оголённые бёдра. Дарина отклонилась назад, прекращая поцелуй, и кончиком языка скользнула по нижней губе — привкус металла убил последнюю надежду на понимание.       Рома смотрел внимательно и игриво. Улыбка расчертила окровавленный рот.       — Блять?.. — соскользнуло прежде, чем он полез целоваться снова.       А потом всё смазалось: Дарина, не имея возможности — или желания? — ни вырваться, ни оттолкнуть, заскулила ему прямиком в губы, когда от первых фрикций внутри сковало болью, обжигающей нутро до пелены слёз перед глазами. Карусель происходящего раскручивалась, укрепляя чувство нереальности. Дарина царапала плечи.       Доберись она до костей — не получила бы никакой реакции.       Он напоминал сорвавшуюся с цепи псину, которую нерадивые хозяева не посчитали нужным ни усыпить, ни закрыть в вольере с железной дверью. Очередной поцелуй прервался, но легче от этого не стало: саднящее чувство залегло в солнечном сплетении.       Страх сменился на злобу, и злоба накрывала волной. Дарина не отследила, как в отместку за боль, сковывающую её чуть ниже живота, сама закусила тонкую кожу его шеи. Под языком бился пульс. Но Рома не отстранился и даже не подумал о том, чтобы сбавить темп: шлепки кожи о кожу ввинчивались в подкорку мозга. Его ладони сжали бока, оставляя следы.       — Животное.       Бешеное, опасное для социума.       Рома весь испачкался в крови — своей? Чужой? — и метил Дарину: там, где он касался, оставалось не только жжение, но и алые разводы. Дарина дышала с надрывом, приподняла голову.       Смотреть в его глаза было страшно: в их темноте не разглядеть разумности. За пеленой желания плескалась дурная пылкость. Рома, обхватив лицо ладонями, погладил щёки большими пальцами, и у Дарины в горле застыл ком — не сглотнуть и не выблевать.       Очередной толчок сорвал с губ тихое шипение. Боль удивительным образом стихала, чтобы через время появиться снова — короткой, но яркой вспышкой, заставляющей едва ли не выть. Дарина ощущала под пальцами влагу — пришлось отнять руку от его плеча, приподнять.       Красное-красное-красное.       Непозволительно много.       До рези в глазах отвратительно.       — Ненавижу... Ненавижу-ненавижу-ненавижу... — в такт движениям бёдер и дыханию у уха. Дарина ткнулась носом в ямку выше ключиц и зажмурилась до вспышек под веками. Рома ускорялся, дышал неровно и тяжело. Его пальцы больно сжимали талию. — Терпеть тебя не могу...       Слова цеплялись за сердце гарпуном. Рома ничего не говорил, но Дарина чувствовала интуитивно — ему неприятно как минимум. Как максимум он испытывал желание прихлопнуть её, словно назойливую мошку — это становилось осязаемым, сгущало воздух. Она замерла, стараясь дышать ровнее.       Их связь — болезненное уродство, дефект. Неисправимая ошибка, клеймо на коже...       Дарина открыла заплаканные глаза. Первые несколько секунд полнейшей дезориентации повергли в панику: Ромы рядом не было, вместо стола телом ощущалась мягкая постель, а размытый интерьер сменился на вполне себе чёткий — светлые обои с забавными завитушками, репродукция картины Айвазовского на стене...       Ленка.       Её квартира.       Легче от понимания не стало. Не чувствуя ни капельки сил в тщедушном теле, Дарина свернулась в клубок и обняла колени. Щёки обожгло скатившимися по ним слезами, и сколько бы Дарина ни пыталась успокоиться, занятие было абсолютно бесполезным: плач подкатывал с двойной силой. От хмеля, казалось, не осталось и следа.       Между мыслью «Я больше никогда не буду пить» и мыслью «А где Лена?» Дарина прогоняла ещё одну: «Что вообще произошло?». Сон пугал своей реалистичностью и застывал в голове въедливой картинкой сношающихся окровавленных тел — ни капли красоты и эстетики, сплошная грязь.       Дарина хотела бы навсегда выкинуть его из головы, но даже плач не помог: краски не терялись, вкус крови на губах не пропадал. Между лопаток бегали мураши, кусали линию позвоночника.       Эмоций много — они лезли и лезли, выворачивая желудок наизнанку, дробили кости. Дарине хотелось выть нечеловеческим голосом, чтобы сорвать связки и хрипеть-сипеть — может, тогда бы стало легче. В хлипкой грудной клетке ворочалось липкое отчаяние.       Дарина — мышка с перебитым позвоночником.       — Легче, я вижу, тебе не стало, — Ленка не просто подошла к ней и уселась рядом — она снизошла, а у Дарины больно кольнуло сердце. — Лежи-лежи, отдыхай, — Ленка гладила спутанные после сна тёмные волосы, появилась в комнате внезапно, и Дарина была рада почувствовать успокоение.       Даже после зависти и злобы, больно выжигающих нутро. Скверность и смертный грех — не отмолить, не искупить. Черти давно прогрели для неё котёл. Не мудрено, если вариться они будут вместе с Ромой.       Рома, Рома, Рома — горечь на кончике языка и громкая печаль.       Внутри тлела надежда: появится, обязательно появится... Всё с собой принесёт: и запах чужой крови на вороте рубашки, и налитые свинцом руки. Злобу — чистую, дикую, неудержимую. Всколыхнёт её тонкую безопасность, развеет её флёр.       Созданный ломать — не созерцать.       Волк без овечьей шкуры. Насмешка судьбы в человеческом теле.       Дарина ни сколько не удивится, если у него всё хорошо. У него ведь по-другому не бывает.       А за молчанием — замогильный холод. Опасность-опасность-опасность.       — Иногда мне хотелось бы, чтобы я никогда его не знала, — признание выбило воздух натренированным ударом: больно в груди. Дарина не заметила, как уместила голову на Ленкиных коленях, уткнулась лбом. — Так проще было бы, наверное. Правильнее.       И безопаснее, и без «наверное». С Ромой ничего хорошего не сложилось бы. Но тяга к нему была сильнее всякого здравого смысла, а его отсутствие пугало вплоть до дрожи рук.       Дарина мечтала о спокойствии. Рома — затишье перед бурей, звенящая тишина. Рома — предвестник хаоса.       Он не принёс бедствие с собой, он стал им.       — Тебе надо уехать, — голос Ленки — здравость. Ясность, давшая пищу для размышлений.       Дарина харкалась ядовитым смешком и полупьяным непринятием.       — Куда?       — Туда, откуда приехала, — её смешок — противоположность смешку Дарины. Снисходительный. Ленка опустила узкую ладонь вниз, погладила подрагивающие лопатки. — Куйбышев. У тебя же там квартира.       Не квартира — место, сохранившее её тоску. Извечное напоминание о родителях. Предложи Дарине заселиться обратно или отпилить себе руку, она бы без зазрения совести выбрала второе. Физическая боль не страшнее душевной.       — Думаешь, что поможет? — бессилие ковыряло свежую рану.       — Себя спасёшь, дурочка.       Дарина была уверена: спасать себя уже поздно.

***

      Под веки забивалась тьма. Нервозность колола кончики пальцев и сворачивала в узел скользкие внутренности: Дарина очень быстро поняла, что уходить от Ленки поздним вечером, когда улицы поглотила темнота, было плохой идеей. Но мысли и чувства, в которых Дарина утопала, просто не оставили ей возможности следить за временем.       Они с Леной говорили долго: о Роме, о Серёже, о возможных перспективах на будущее. От последнего Дарине было страшнее всего: проговаривание вслух вселяло в расшатанные нервы безысходность липкую и тягучую.       Ощущение того, что за ней наблюдают, обострилось: мелкими иголочками тыкало кожу, пускало озноб по цепочке позвоночника. Дарина влетела в подъезд совсем как когда-то давно зимой — и тоже ведь возвращалась от Ленки — пугающая цикличность. Подъезд не порадовал тишиной.       Сверху раздавались знакомые голоса, бередили душу. Сначала уверенный женский, затем — возмущённый мужской. И плач. Плач-плач-плач. Надрывный, хлёстко бьющий по щекам. Дарина замерла, пытаясь отыскать в себе хоть что-то, кроме необъяснимого страха, вспыхнувшего в ней искрой.       Из круговерти мыслей вывел возглас «пошёл отсюда!». Дарина сорвалась с места с удивительной скоростью, будто от того, успеет ли она, могла поменяться ситуация. Поразительная глупость. Лестничные марши, похожие друг на друга, пролетали мимо глаз.       Она застыла на одной из ступеней — предпоследней перед лестничной клеткой — и вцепилась вспотевшими пальцами в перила.       Боком к ней, совсем не замечая присутствия, стоял Рома: злющий, как заболевшая бешенством зверюга, напряжённый до предела — того гляди сорвётся, ураганом залетит в квартиру. В дверном же проёме, отказываясь пускать родного сына внутрь, обозначилась Гульфия Ильгизовна. Плач, доносившийся за её спиной, как догадалась Дарина, принадлежал Дине.       Ненависть густела в воздухе, становилась осязаемой. Её можно было потрогать — вытяни руку и останется ожог. Дарина замерла, как изваяние, с тяжёлым сердцем в груди и нарастающей паникой в карих глазах.       Что-то нужно было делать. Что-то определённо нужно было делать.       — Ром!       Он, повернувший к ней взъерошенную голову, заставил сердце опасливо трепыхнуться. Жёлтый свет, льющийся со стороны открытой в квартиру двери, подчёркивал усталость в образе. Дарина углядела мешки под глазами, пересохшие губы, общую бледность. И, несмотря на это, его не хотелось жалеть. От него хотелось бежать.       Молодой симпатичный труп.       — В квартиру меня, блять, запусти, — Рома вновь обратился к Гульфие, подобрался ближе, уперевшись рукой в дверной косяк.       Дарина боролась со страхом и ощущением того, как время утекает сквозь пальцы, приближая что-то очень страшное. Дина заревела пуще: разглядела лицо Ромы лучше, наверняка испугалась.       — Езжай туда, откуда приехал. И здесь больше не появляйся.       — Совсем охуела, сука старая? — слова — передушенный кровоток. Нож, уверенно загнанный под рёбра. — Забыла на чьи деньги живёшь и кто малую вытягивал, пока ты больная лежала? Я с кем, блять, разговариваю?       Удар ладони по косяку — оборванная цепь внутреннего контроля. Гульфия молчала.       Дарина сорвалась с места, полная отчаянной решимости спасти положение. Она вцепилась в его ладонь — шершавую и холодную — потянула. В нос ударил запах алкоголя.       — Рома... Ром, пожалуйста, — солёная безысходность разъедала горло. Дарина покрепче сжала пальцы, когда Рома попытался вытащить руку. — Пойдём, ты слышишь? Не надо скандалы устраивать, поздно уже, люди спят. Тебе самому выспаться надо...       — Пиздуй отсюда! — он оттолкнул. Резко, грубо, даже не пытаясь контролировать собственную силу. Дарина на ногах не удержалась.       Она завалилась на спину, замерла на несколько секунд, скованная шоком и испугом. Чужая бесконтрольная злоба вцепилась в нежное горло, сомкнула клыки. Дарина не помнила, как подскочила на ноги, но помнила тянущуюся боль в пояснице и саднящую в ладони. Разодрала?       И вся злость, обида, горесть переживаний, скопившаяся внутри и перегнивающая вот уже неделю как, вылилась наружу. Дарина вспыхнула, воспламенела.       Организм второй раз в жизни из трёх вариантов — бей, беги, замри — выбрал первый. И Дарина ударила. Наотмашь, сильно — тоже не рассчитала сил.       — Ты охренел? — удар был словесным. Импульс, внезапный толчок.       Он замер, развернулся к ней. И где-то под рёбрами у Дарины осел страх. Она отступила.       Паника сковала тело, когда лопатки ткнулись в могильную холодность стены. Взметнённая вверх рука — топор, занесённый над головой. Рома — палач. Время замерло, растянулись секунды. Дарина впитывала его алкогольный дурман вперемешку с едким запахом сигарет.       — Не смей меня трогать.       А потом рука опустилась, и Дарину окатило болью — внезапной, сбивающей дыхание и смазывающей чёткость зрения. Горела щека и ныла челюсть.       Рома сделал выбор из тех же трёх вариантов.