IX. Вниз по кроличьей норе

      Такого раньше не было.       Дарина не любила перемены: они всегда давались ей тяжело, выбивали из хрупкого душевного равновесия, вынуждая думать и анализировать больше и дольше нужного. Обывательская жизнь стремительно крошилась под пальцами, превращаясь в труху, но Дарина впервые не испытывала страха — сплошную решимость, приправленную горькой обидой.       На лестничной клетке всё закончилось удивительно просто: одна из соседок, проснувшись из-за шума, выглянула и пообещала вызвать милицию, если они не успокоятся. Дарине хватило секундной заминки со стороны Ромы, чтобы отпихнуть его и метнуться на этаж выше — в квартиру тётушки.       Следующим утром она покинула Казань без предупреждений и прощаний: отчалила по-английски, забравшись на заднее сиденье белых жигулей — пассажирское заняла Ленка.       Никогда ещё поездка не ощущалась настолько погано. Уезжая из Куйбышева и оставляя квартиру, Дарина чувствовала жгучую боль в грудной клетке, что растекалась дальше и опаляла внутренности, но где-то на задворках сознания крутилась мысль, что едет Дарина не в пустоту — к тётушке, к последнему близкому человеку и надёжному пристанищу.       Сейчас же жизнь уготовила полную неизвестность и сулила новые знакомства, которых Дарина совсем не хотела.       Бабушка Ленки — Акулина Ивановна — оказалась человеком добрейшей души и ни разу не упрекнула Дарину в том, что она безвылазно провела пару дней на скрипучей кровати, не предложив своей помощи в бытовых делах даже ради приличия. Время по приезде в деревню слиплось в комок из размышлений, попыток проанализировать последний конфликт с Ромой и жалости к себе. Если раньше от последнего спасала трудотерапия, то сейчас и она не помогала.       Дарина просто не хотела что-либо делать.       И лишь стыд, что каким-то образом пробрался в недры беспокойной головы, вынудил Дарину вылезти из постели. Когда Ленка, смешная и взъерошенная, заглянула в комнату и позвала лепить пирожки, Дарина уже заправляла кровать.       Деревенские хлопоты мешали лишнему самокопанию.       Дарина не то чтобы не умела лепить — всё-таки часто помогала матушке, училась «женской обязанности», как и полагалось будущей жене и хранительнице очага, — но это было так давно, словно происходило в прошлой жизни. Дарина, будто разучившись работать с тестом, являла на свет не шедевры кулинарного искусства, а непонятных уродцев, изнутри набитых ягодами — взглянуть страшно.       — Главное чтоб вкусные были, — успокаивала улыбчивая Ленка, сдувая со лба рыжую прядь волос. — А остальное пустяк.       Своей беспечностью Ленка заражала. Она светилась изнутри, запрятала где-то между своих рёбер солнца луч, и Дарина почти на физическом уровне ощущала исходящее от неё тепло. Даже пирожки стали получаться как будто бы лучше: всему виной принёсшие успокоение слова.       — А Акулина Ивановна где?       — К соседке в гости пошла, — Ленка отправила первую партию пирожков в печь и уселась на стул. На виске Дарина углядела капельку пота. — Пока мы с тобой спали, она ягоды оборвала и перемыла, тесто сделала. Пусть отдыхает.       Дарина не спорила. В конце концов, она после своего длительного безделья должна была помочь хоть чем-то, тем самым отблагодарив хозяйку за хороший приём. Вечером, когда работа по дому будет переделана, они обязательно сядут втроём и поговорят обо всём на свете. Дарина с удовольствием послушает истории Акулины Ивановны о её молодости, поделится чем-то своим и ни в коем случае не скажет и не вспомнит о Роме. Ещё чего?       — Ленк, а ты как хочешь... — на несколько долгих секунд повисло тягучее молчание. — С Серёжей. Замуж или так?       — Я его, конечно, люблю, — пробормотала Ленка, закидывая в рот вишню. На кончиках пальцев у неё остался сок, и она слизала его одним быстрым движением. — Но замуж за бандита выходить — это даже для меня слишком, — нервозность, тенью упавшая на красивое лицо, вынудила Дарину в неудобстве поёрзать на стуле. Зря спросила.       — Бабушка твоя о нём знает?       — Я наплела ей, что он у нас в строительном учится, — зелень глаз спряталась под светлыми ресницами. Ленка заламывала пальцы в неловкости, но нашла в себе силы выровняться и взглянуть на Дарину. — Ну а что я ей скажу? «Бабуль, он бандит, но ты не переживай»?       Ленке тоже тяжело, она тоже близким врёт: уверенно, складно и не опуская красивых глаз. Дарина мало чем может ей, такой же потерянной, помочь. Дарина себе-то помогает с большим трудом.       Ощущение внутреннего застоя сжирало уставшую душу. Дарина рада от него отвлечься хотя бы на чуть-чуть.       Поэтому когда ей на колени запрыгнул кот — рыжий, толстый и усатый, — она с удовольствием переключилась на его поглаживание. Пальцы зарылись в густую шерсть, и Дарина улыбнулась абсолютно искренне. Рыжик принёс с собой хорошее настроение.       — А где второй?       — Черныш новых людей боится, — Ленка куда более ответственно отнеслась к приготовлению пирожков: следила, чтобы те не сгорели. А кому как не ей этим заниматься? Внимание Дарины оказалось полностью захвачено четвероногим прохиндеем, что возмущался каждый раз, стоило лишь хоть на мгновение остановить руку. Ленка прицокнула языком. — Совсем тебя очаровал. Он не такой хороший, каким кажется.       — Да ну? — Дарина даже не подняла на неё взгляд, рассматривая широкую морду развалившегося на коленях Рыжика: наглого, хитрого и очень довольного. Кот, прижав к голове уши с оборванными кончиками, оглушительно мурчал при прикосновении пальцев. — А мне кажется, что очень даже хороший, да? Самый-самый лучший.       На Дарину взирали лукавые медово-жёлтые глаза животного.       — Заведи себе тоже кого-нибудь, — умилённая развернувшейся картиной Ленка взглянула на Рыжика совсем по-другому: с благодарностью. Кто ж знал, что для счастья Дарине нужны наглый котяра и отсутствие городской суеты? — Не думаю, что Фатима Руслановна тебе откажет.       — В квартиру? — карь сверкающих глаз кольнула Ленку иглой. — Да ну, скажешь тоже. Мне постоянно кажется, что животному места мало. Это не деревня.       — Я же тебе не алабая какого-нибудь завести предлагаю, а кота, — по-матерински ласковая усмешка ломала весь скепсис Дарины. — Будет у тебя такой же Рыжик бегать.       Предложение выглядело очень заманчиво: возможность переключить внимание на того, кто действительно будет нуждаться в заботе сулило спасение из серости мыслей. Дарина прикусила внутреннюю сторону щеки под гнётом размышлений. А стоило ли оно того?..       Внутри что-то ёкнуло: стоило.       — И где я котёнка возьму?       — Нашла проблему, тоже мне. Доделаем всё и сходим.

***

      Дома жителей переносили в детство: позабытое, пыльное и очень хрупкое. И даже Дарина, для которой «лето у бабушки в деревне» — не больше, чем что-то сказочное, что так красочно любили описывать одноклассники, чувствовала себя по-другому. Жизнь в таких местах ощущалась иначе: без надрыва, без постоянного вынужденного выбора, без лишней суеты. Всё здесь было... Как-то слишком. Слишком солнечно, слишком тихо, слишком спокойно. Тревога, не имея реальных оснований для появления, клубилась где-то внутри.       Дарине хотелось застыть в моменте, чтобы ничего не ощущать.       — Вы, может, чай будете?       — Спасибо, Паш, мы только поели.       У Паши в глазах застывшее летнее небо и черты лица такие, будто он из камня выточен: Дарину пробрала нервная дрожь.       У него широкая улыбка, приятный голос и добродушный взгляд, но крепкое телосложение и полное отсутствие волос на голове роднили его с образом даже не стандартной шпаны — серьёзного бандита, что вывезет в лес и с удовольствием покажет огромное полотно звёздного неба. Романтика, от которой болезненно ныла любая часть тела.       И та ласка, которую он проявлял к пятерым разношёрстным комочкам, свернувшимся под боком у мамы-кошки, казалась Дарине сюрреалистичной. Совсем как ничего не скрывающий и не пропадающий на неделю Рома — что-то нереальное, космическое.       — Выбирай любого, — Паша одарил беглым — ни о чём не говорящим — взглядом и вернулся к рассматриванию своих четвероногих домочадцев. Кошку он наглаживал намного чаще дремлющей мелкоты, и Дарина сделала вывод, что любил он её безумно. Язык его тела буквально кричал о бесконечной привязанности. — Все зверёныши уже сами едят и очень активно играются.       — Мне переживать за шторы?       — На твоём месте я бы вообще их снял.       Короткие смешки разрядили неловкую обстановку первого знакомства. Дарина, как и Паша, присела на корточки перед коробкой, несмело вытянула ладонь: гладить спящих котят оказалось нервно. Ей до последнего не хотелось нарушать их хрупких грёз.       Всё бы ничего, если бы не хитрый взгляд Ленки прямо в спину — Дарина ощущала его кожей.       — Ну что, кто приглянулся? — было в её вопросе что-то... Странное. Тонкий намёк, который Дарина уловила, но сделала вид, что не заметила.       — Вот этот, — палец указал на комочек черепахового окраса, и Паша одобрительно кивнул. Сонная кошечка, потревоженная людскими голосами, дёрнула ушами, раскрывая осоловелые глаза, и потянулась. За рёбрами у Дарины что-то ёкнуло. Любовь с первого взгляда?       — Иди сюда, красавица, — она без труда уместилась у Паши на ладони, но, оторванная от своих хвостатых братьев и матери, выразила возмущение писклявым «мяу». — Какие мы характерные, ты посмотри. Единственная девчонка, а шуму больше всех создала.       Умиление отразилось на лице короткой улыбкой, трансформировалось в лёгкую дрожь пальцев при попытке погладить. Дарина обглядела скандалистку полностью: самая мелкая из помёта, худенькая, а глазища — огромные, жёлто-зелёные — нагло смотрели на Дарину в ответ.       — Я ей не нравлюсь.       — А мне кажется, что наоборот.       — Ты имя придумала? — Ленка вклинилась между Пашей и Дариной, но тут же оказалась встречена недружелюбным шипением. — Обалдела, пискля? Я тебя не трогаю!       А потом Паша всё-таки утянул их с Ленкой за стол: осторожно и ненавязчиво. Дарина смотрела, как он разливал чай и расставлял сладости в красивых конфетницах. Специально для гостей берёг, что ли?       Она хотела спросить, но не стала. Лишь замерла, когда он уселся точно напротив: в притягательной синеве глаз закаменело что-то знакомое. Личный трагизм и какая-то издевательская ломкость прошлого. Дарина, прерывая неловкий зрительный контакт, отказалась и от домашнего варенья — сам готовил? — и от всего остального, чем Паша щедро пытался накормить. Съеденные прямо перед походом к Паше пирожки были явно лишними: тяжесть в животе создавала ощутимый дискомфорт.       А вот Ленке ничего не мешало: она, не испытывая ни капли неприятных ощущений после переедания — а переедания ли? — поглощала всё мучное, до чего дотягивалась и не забывала обмакнуть в варенье. Паша смотрел на неё пристально и очень долго, пока в один момент не разродился коротким смешком:       — Ленок, а ты не того, — он указал подбородком на её живот. — Не беременна, а?       Ленка поперхнулась чаем, закашлялась, и Дарине пришлось постучать между худых лопаток, обтянутых тканью платья в мелкий синий цветок. В певучем голосе Ленки скользнуло искреннее возмущение:       — Ну ты совсем охренел, Павлик? — Дарина подавила неловкую усмешку глотком чая. Наблюдать за разворачивающимся цирком было весело. — Куда мне? От кого?       — Ой, ты вот это здесь не начинай, — Паша махнул рукой. — От кого, от кого... От духа святого, который тебя на белом жигулёнке сюда катает.       — Ревнуешь?       — Ещё чего?       В них обоих было что-то по-детски забиячливое. Дарина наблюдала за ними, подмечала мелкие детали в мимике и жестах, наслаждалась всеобщей расслабленностью. Лето должно было ощущаться так: широкими улыбками, шутками, бурным потоком бегущей вперёд жизни и «солнечными зайчиками» на стенах. Оно прогревало замёрзшее нутро, вытаскивало из человека всё беспечное, что он в суете дней хоронил.       Кожа Дарины жглась, но не от удара широкой ладони — от разливающегося по грудной клетке спокойствия. Совсем как в далёком и сахарном юношестве, когда будущее казалось безоблачным, а энтузиазма хватало на выдумывание наполеоновских планов.       Для их воплощения существовала взрослость, но она уверенно красила всё в серый, и вчерашний мечтатель мгновенно становился обывателем.       Паша, например, не стал: сохранил в себе огонёк прошлого, надёжно упрятал. Но жизнь его не обошла стороной, не пощадила.       Глаза — зеркало души. И они показывали много: даже то, что он старательно пытался упрятать.       Но Дарина об этом не думала: слушала давних друзей, впитывая звонкий голос Ленки и спокойную — мурчащую — интонацию Паши. Для неё всё ещё оставалось загадкой то, как Паша мужественно терпел, ведь иной раз колкости Ленки становились обидными. По крайней мере, Дарине бы точно не понравилось, расскажи кто-то о её неудавшихся подростковых любовях.       Но Паша — не Дарина. На жизнь он смотрел намного проще, а прошлое привык вспоминать с улыбкой.       — Вспомнила тоже, — ямочки в уголках его рта рушили серьёзность образа окончательно. — Олька вон, сначала со мной на танцы сходила, а через неделю с Вадькой Липатовым обжималась. И ничё, живая, — он неопределённо мотнул бритой головой в сторону. — Уехала куда-то и всё. Тёть Люба говорит, что родила.       Дарина путалась в клубке из имён, забавных прозвищ и звучных фамилий, но слушала внимательно. Позиция стороннего наблюдателя была знакомой и привычной. Более того, насыщенность чужих жизней увлекала не меньше, чем сюжеты любимых книг. Почти на физическом уровне Дарина ощущала, как мысли покидали неприятно зудящую голову.       И время замирало, останавливало бешеный ход, позволяло насладиться происходящим. Дарина старалась запомнить этот момент в мельчайших деталях, оставить его на сетчатке карих глаз.       — Мы о ней как-то совсем забыли, — и Дарине неловко: прилипчивые — или они такими только казались? — взгляды ощущались на коже мазками чего-то жирного, что побыстрее хотелось смыть. Паша склонил голову, смещая весь вектор своего внимания на Дарину. Дарина чувствовала, как мурашками покрывался хребет. — Тебя Ленка в нашу глухомань затащила, да?       Дарина видела подвох везде: в его улыбке, в самом обычном вопросе, в доброте голубых глаз. Нервозность кусала зудящую кожу ладоней. Наблюдать со стороны было хорошо и комфортно: размышления не лезли в голову, не сбивался сердечный ритм. Но стоило кому-то потревожить её хрупкую отчуждённость, как Дарина тут же ловила себя на желании удрать, избежать вопросов и выворачивающего наизнанку общения.       Дело было не в Ленке и не в усталости, которая иной раз преследовала любого, кто проживал в городе. Дарине было плевать на сменяющиеся локации: Казань, Набережные Челны или глухая деревня — ничего из этого не вызвало восторга и не вгоняло в уныние. Дарина испытывала благодарность за такую нужную ей сейчас возможность перевести дух и всё по полочкам разложить.       Только полочки давно сгнили, а новые взять было неоткуда.       Паша отличался от Ромы всем: внешностью, манерой общения, характером. Он смотрел по-другому, держал в пальцах чайную ложку совсем иначе, ни разу не притронулся к сахарнице с целью запихнуть в свой чай столько сахара, что при одном только глотке начинали ныть зубы.       Они были р-а-з-н-ы-е.       — Ну, можно и так сказать, — короткая улыбка — мазок кисти на губах. Дарина постаралась ответить спокойно, не выдать своего дискомфорта. — Но я ей благодарна. У вас тут... Спокойно.       Фраза двоякая. И каждый понимал её по-своему.       Но если Паша действительно задумался над зыбким смыслом слов, то Ленка в размышления не вдавалась, горделиво задирая подбородок в ощущении собственного превосходства. Зелёные глаза сверкнули наигранной горделивостью.       — Понял, да? Мне благодарны.

***

      — Зря ты с ней не поехала.       Дарина пожала плечами. Умотать по темноте в соседнюю деревню на одном мотоцикле с малознакомым парнем — сомнительная перспектива. Это Ленку, смешную и шумную, здесь все знали, а Дарина была лицом новым и совсем не хотела привлекать к себе внимание. Более того, дискотека явно не стоила таких напряжений: собраться, поехать, вернуться обратно.       Дарина определённо старела. Безудержные пляски среди пьяных тел не вызвали ничего, кроме раздражения, мурашками бегающего по телу, а поездка на мотоцикле по ухабам вызывала скорее нервную дрожь в руках, чем искренний восторг.       Да и «рыцарь», что приехал за Ленкой на красном «железном коне» — в моделях мотоциклов Дарина не разбиралась — не вызывал доверия: крупный, похожий на медведя своей массивностью, пахнущий очень «тяжёлым», въедливым парфюмом и настолько сильно занимающий пространство своей энергетикой, что становилось дурно. Дарине всё ещё казалось, что его запах витает в воздухе, забивая нос и горло.       — Почему зря? — потоптавшись на крыльце дома, Дарина прислушалась к стрекотанию кузнечиков и залюбовалась бледным диском луны. Паша был рядом, курил «Донской тёмный» и старался отводить руку с сигаретой так, чтобы дым уносился в противоположную от Дарины сторону. Дарина на этот жест ничего не сказала, но в глубине души оценила. Внимание к таким мелочам приятно. — Я наоборот за неё волнуюсь. Рожа у её сопровождения подозрительная.       — Ты про Борьку? — Паша, зажимая сигарету губами, удивлённо вскинул брови: на лбу у него собрались складки. — Расслабься. У Бори морда, может, и протокольная, а сам он парень хороший. И вообще, невеста у него есть.       — И невеста совсем не против, что её Боря других девушек на дискотеки катает?       — Была бы против, Боря бы не катал.       Слова Паши оказались встречены смешком. У Дарины в голове не укладывалось, что такой здоровый боров действительно бы прислушался к женщине. А как же «твоё место на кухне»? Да ещё и тема своеобразная. Дарина никогда не считала себя ревнивой, но зациклилась на мысли, что если бы её молодой человек катал каких-то других девиц, ей бы не понравилось.       Если бы на пассажирском сиденье салатовой «восьмёрки» рассиживала какая-нибудь размалёванная профурсетка, Дарина бы точно подобного не оценила.       За грудной клеткой неприятно кольнуло. И откуда это жгучее желание присвоить?       Рома — «не». Конкретное и очень понятное такое «не»: не пара, не жених, не тот, кто «по судьбе пришёл». Так почему же?...       Дарина потёрла глаза.       — А почему ты тоже не поехал?       — Потому что не захотел, — Паша ответил максимально просто и беспечно, присел на корточки: у его ног оказался выбежавший на улицу хвостатый комочек шерсти. Дарина засмотрелась на проявление ласки к этому маленькому, хрупкому существу. — Шум не люблю.       Дарина его понимала, пожалуй, как никто другой. За всё то время, что они провели вместе, она кое-что очень хорошо усвоила: Паша был максимально открытым и охотно делился всем, что знал. Именно он поведал Дарине историю их с Ленкой знакомства и разложил всё по полочкам.       А в самом знакомстве не было ничего удивительного: Ленка, стабильно приезжающая к бабушке в деревню с малолетства, просто не могла не познакомиться с местной шпаной. Пашка и был одним из представителей этой шпаны. И что самое интересное — никаких тайных чувств у них друг к другу не появилось.       Паша искренне радовался за Ленку, когда она сошлась с тем, с кем сошлась. Дарина, слушая всё это, натянуто улыбалась. Ленке очень повезло, что у неё в окружении есть такой человек: простой и лёгкий. Не нужно, общаясь с ним, ломать кипящую вопросами голову.       Паша — не мозаика, которую нужно собрать и не загадка, которую нужно разгадать. Паша — это как игра в догонялки. Правила максимально простые и понятны уже из названия.       Дарина чувствовала, как общение с ним вселяет в неё силы и дарит крепкую опору. Она была бы рада поделиться с ним тем, что так сильно гложило; рассказать, но прятала всё в себе: не хотела нагружать, понимала, что ему, скорее всего, тяжело и без этого.       Ведь каким бы Паша весёлым и хорошим ни был, а девушки или жены у него не наблюдалось. Значит, он либо сам этого не хотел и не искал, либо что-то на любовной почве произошло. Спрашивать напрямую Дарина не рискнула, опасаясь надавить на больное. Вдруг ему такие разговоры не нужны? Да и какую поддержку можно получить от той, кто и себе-то помочь не может? Вопрос риторический.       — Ты хочешь посидеть здесь или зайдём в дом?       — Мне, наверное, к себе надо. Акулина Ивановна будет волноваться.       — Тогда я провожу.

***

      Сон был удивительно странным: Рома, сидящий в поле из магнолий. Как были связаны Рома и магнолии Дарина не понимала, но кровь, окрашивающая в красный нежно-розовые лепестки тех цветов, рядом с которыми Рома находился, вводила в ступор.       Такое знакомое чувство тревоги холодило нутро. Дарина смогла подойти ближе. Стоило оказаться напротив, и Рома вскинул взъерошенную голову. К горлу Дарины подкатил едкий комок, который она сглотнула огромным усилием воли. Диафрагму передавило, и по груди разлилась жгучая, припекающая боль. Рома глядел на неё глазами тёмными и пустыми, а с его губ, разбитых в мясо, по подбородку и ниже стекали алые капли.       Он повернул к ней руки ладонями вверх: Дарина увидела, что кожа на его запястьях была изодрана. Будто что-то впилось в неё и не давало освободить конечности. Давление в грудной клетке стало ощутимее.       А потом горло обожгло и Дарина ощутила, что по подбородку что-то льётся: стремительно и безостановочно. Стало тяжело дышать. На одном только рефлексе она постаралась зажать горло ладонями, но руки не поднимались.       Отдалённо слышались хрипы. Свои? Его?       Перебитое лицо Ромы и его пустые глаза стали расплываться, кружилась голова. Последней услышанной вещью стал глухой стук.       Дарина проснулась.       Она лежала первые пару минут после пробуждения и не могла, как казалось, даже вздохнуть: на самом деле дыхание было коротким и обрывочным. Ведомая внутренним импульсом, она коснулась кончиками пальцев кожи горла и с облегчением обнаружила, что никаких увечий нет. Зато болела голова. Дарина нехотя отвернулась, заворачиваясь в тоненькое одеяло, и хотела было провалиться в сон снова — в комнате была сплошная темень, — но не смогла: глаза не смыкались.       Иррациональный, детский страх раздражал. Здравым рассудком она понимала, что находится в доме Ленкиной бабушки, что никакого Ромы рядом не было и быть не может, но что-то животное и первобытное перевешивало все разумные доводы. Дарина не могла заснуть. Дарина боялась заснуть.       Лаконичное «да чтоб тебя...» сорвалось с губ и растворилось в темноте.       Стоило попросить что-нибудь у Акулины Ивановны — настойку, отвар — что угодно, что помогло бы вернуть нормальный сон. Дарина поворочалась ещё и в итоге села, опустив босые ноги на дощатый пол. Холод согнал последнюю сонливость.       Как люди справлялись с собственным сознанием? Вопрос интересный. Дарине казалось, что всё утекало песком сквозь пальцы, терялось даже подобие контроля. Накрыв продрогшие плечи одеялом, она немигающими глазами уставилась в темноту. Стул, на котором висело платье, приобретал черты мифической твари. Дарина смахнула «видение» взмахом ресниц.       Жаль только, что сны таким образом смахнуть она не могла. Вот и оставалось переварить то, что нормально не переваривалось.       Это похоже на нырок в яму: холодную, бездонную и пугающую. Дарина скривила губы в подобии усталой улыбки: мышцы лица словно атрофировались. За душой зияла пустота.

***

      Дарина чувствовала себя так, будто погорела: внутри после сна остался открытый перелом — кости торчали наружу сломанными штыками, и их мелкие отколовшиеся крошки впивались в мягкие ткани. С упорством идиота она старалась вытянуть из головы образ окровавленного Ромы, но он словно оказался вбит глубоко внутрь.       Укоренился. Повторная попытка заснуть, которую Дарина приняла на свой страх и риск, принесла только больше красок и без того страшному образу: Рома раскрывал рот, как выброшенная на берег рыба, и его пересохшие, покрытые тёмной коркой губы лопались — кровь пенилась и текла вниз. А с красивого лица падали куски плоти. Сгнившей.       Больше Дарина не спала, умудрившись прийти к лаконичному выводу: ей совсем не стоит этого делать. Она сидела молча, поджав под себя худые ноги, и смотрела чётко перед собой, стараясь навести порядок в сознании. Как же сильно она дёрнулась, когда на кровать, махнув хвостом, запрыгнул кто-то чёрный. Сердце сжал короткий страх, а когда нечто, повернув голову с поджатыми ушами, блеснуло такими же напуганными глазищами, как и у самой Дарины, страх моментально схлынул.       Это был Черныш. Тот самый кот, который боялся новых людей и находил в себе смелость выйти из своего укрытия только под покровом ночи. Дарина, не теряя ни секунды, осторожно подтянула его к себе и, выпрямляя ноги, расположила Черныша на бёдрах. Она ждала, что хвостатый трусишка начнет вырываться, но этого не произошло: он сидел, затихнув, и не пытался ни мурчать, ни шипеть.       Только по расслаблению небольшой тушки — он был куда меньше пушистого и наглого Рыжика — Дарине удалось понять, что Черныш спокоен. Она чувствовала, как сходила на «нет» приобретённая после сна издёрганность, и слышала, как затихало сердце — переставало надрывно стучать.       Спокойствие тянулось атласной лентой.       Но пальцы — свинец — твердели. Дарина, упираясь затылком в стену, поймала себя на мысли, что за Рому переживает и тревожится. Обида никуда не делась: осталась несмываемым клеймом на щеке, щипала кожу в уголках глаз слезами, но в сравнении с тем, что было раньше, заметно поутихла.       Дарина ведь тоже в каком-то роде виновата. Кто просил её, прекрасно видевшую состояние Ромы, выёживаться и показывать характер? Так называемая «женская мудрость» обошла Дарину стороной, а собственная злость оказалась сильнее: окатила внутренности, заставила напружиниться и в итоге задеть побольнее — цапнуть так, чтобы обнажились внутренности. Взаимоотношения оказалось выстраивать сложнее, чем предполагалось.       Дарина — слепой котёнок. Всё то, что было «до» и касалось мужского пола, из памяти исчезло. Вспоминались какие-то отрывки: осторожные, немного неловкие ухаживания от мальчишки из параллельного класса; улыбчивый и весёлый одногруппник, подаривший букет шикарных красных тюльпанов «просто для настроения»; парень, который подошёл познакомиться во время прогулки по площади Кирова в Куйбышеве — всё выцвело, потеряло былую важность.       С тем парнем, что проявил инициативу к знакомству, что-то даже удалось: и чувства были, и подарки с цветами, и первый раз — события, которые обычно навсегда остаются в памяти, теперь были размытыми урывками. Вечер с Ромой и секс под «Столичной» въелись в голову чётче.       Будто Рома — единственное яркое пятно на всём полотне жизни.       Почему «будто»? Так действительно и есть.       Предавшись размышлениям, Дарина сама не заметила, как перестала гладить Черныша. Он напомнил о себе коротким мяуканьем, и Дарина была ему благодарна. Задаривать его лаской оказалось куда приятнее, чем рыться в прошлом.       А потом было утро. Были и Ленка с Пашей, вытянувшие Дарину, ничего толком не соображающую после бессонной ночи, на залитую солнцем улицу. Такой инициативности она от них не оценила. Акулина Ивановна только успела посетовать, что они тащат её куда-то, а она и поесть не успела. Слова никакого эффекта не возымели: за тремя фигурами захлопнулась дверь.

***

      — Посмотри. Здесь же такая красота!       — И правда.       Вода озера, перед глазами раскинувшегося, чистейшая: Дарина видела илистое дно и чувствовала бегущие по пояснице мурашки. Она никогда не боялась глубины, но была в таких местах так давно, что уже и не помнила этого времени. Дарина вообще мало что помнила. Солнце бросало блики на водную гладь, а улыбка ползла по губам. Под рёбрами свернулось, как греющийся на солнце кот, спокойствие. Недавний сон исчезал, пропадал, растворялся в глубинах сознания.       — Паша вон, уже всё приготовил, — Дарина обернулась, оценила масштаб работы: растеленный на земле плед и продукты на нём. Фрукты-овощи, незатейливое питьё. Это потом Дарина поняла, что то — обыкновенный компот, а пока грешила на настойку, но спрашивать не решилась.       — Сегодня без мяса по твоей вине, — усмехнулся Паша, кивая подбородком в сторону Ленки. — Чего-то лёгкого ей захотелось. А я предлагал, чтоб как все нормальные люди: шашлык, картошка.       — А ты перед Даринкой не оправдывайся, — поддела его Ленка в ответ, поправляя лямку платья на усыпанном веснушками плече. — Она сюда не жрать пришла, да? — зелень глаз сверкнула окрыляющим весельем.       Дарина понятия не имела для чего она здесь, но на всякий случай решила поддакнуть. Она присела на плед, и Паша, успевший на нём разлечься, сдвинулся в сторону. Голубизна его глаз, казалось, впитывала солнечные лучи — зрачки светились чем-то, что сродни счастью.       И правда: никакого тебе мяса, никакой печёной на костре картошки, никакой самогонки — лёгкое всё какое-то, нереальное. Отличающееся от отдыха в представлении среднестатистического советского гражданина. Дарина была больше чем уверена в том, что организацией такого мероприятия занималась Ленка, беззаботно занырнувшая в озеро прямо в платье.       Её взбалмошность задевала Дарину по касательной, царапала кожу, но не проникала внутрь и не впитывалась в бурлящую кровь. Куда сильнее завлекал Паша: его внутренняя непоколебимость вкупе с обаятельной улыбкой и ямочками на щеках вызывала трепет — даже близко не влюблённый, какой-то другой... Раньше этого не ощущалось.       Тоненькой иглой кольнуло чувство вины. Что сказал бы Рома?       Но Ромы рядом не было. Можно было расслабиться.       Дарина подняла голову к небу: безоблачному, поражающему своей чистотой — совсем как в сказках, и где-то за рёбрами почудилось чувство тяжёлое и сводящее. Здесь — не город. И всё в деревне выше, и чувствуешь ты себя маленьким-маленьким, и спешить никуда не нужно.       Вот Паша и не спешил. Жил себе спокойно и размеренно, соседствовал с хвостатыми своими товарищами и выглядел абсолютно счастливым. Но какая-то тоска, запрятанная за добродушием, от Дарины укрыться не смогла. Она где-то видела этот взгляд: когда-то холодной зимой, когда зачитывала Есенина.       В сумраке других, злых глаз сверкало что-то подобное, а потом перебилось смехом. Паша не перебивал — принимал.       — Как ты себя чувствуешь?       — Нормально. А что?       — Выглядишь уставшей.       И он был прав. Дарина не стала что-то говорить, не стала оправдываться и пытаться успокоить его — такого разволновавшегося и эмпатичного. В горле застрял комок.       — Спала плохо.       Паша кивнул: как-то ужасно понимающе, будто знал что это такое: постоянно видеть кошмары: выжимающие до самой сути, пожирающие и беспощадные. Заставляющие сердце леденеть.        Может, и знал. Может, тоже от чего-то страдал — Дарина испугалась, не спросила, побоявшись лезть в его душу глубже, чем он позволял. Оклик Лены выдернул из пустых размышлений: она звала купаться. Дарина покачала головой в жесте отрицательном — не было настроения. А вот Паша приглашение принял: встал, стянул с себя футболку — шрам на левой лопатке бросился в глаза, но Дарина постеснялась спрашивать, — да штаны, и погрузился в воду с разбега.       Дарина зажмурилась от поднявшихся и разлетевшихся во все стороны брызг. Она опять осталась наблюдателем, но ни разу от этого не страдала: с точностью наоборот. Ленка и Паша пробуждали внутри что-то тёплое, детское. Мешать им совсем не хотелось. Дарина чётко понимала: в их праздник жизни она не вписывается.       Солнце прогревало спину и вынуждало щуриться. Дарина вытянула руку, закрывая себя ладонью, затем раздвинула пальцы и улыбнулась. Её радость — короткая и едва ли ощутимая — оказалась подхвачена тёплым, ни разу не остужающим ветерком, путающим темные волосы.       А под грудью билось-билось-билось. Впрочем, это всё, что Дарина чувствовала в данный момент. А слышала она и того меньше — заразительный смех Ленки да Паши, пытающихся друг друга то обрызгать, то притопить. Как дети малые.       — Зря ты так, — Паша выскользнул из воды первым и тут же вытер ладонью лицо, возвращая себе чёткость зрения. Капли воды блестели на успевших покраснеть плечах. — Сидишь тут, скучаешь. А так, вообще-то, и до солнечного удара досидеться можно.       А Дарина, не смущаясь, пялилась на его грудину. В горле застыл прогорклый ком, который она не смогла бы сглотнуть даже при большом желании.       Пуля, обплетённая розой. Резус-фактор положительный.       Дарине захотелось разреветься.