-1-

Полная, будто залитая кровью луна выглядывает из-за золотистой кромки туч своим подслеповатым глазом. Из-за срывающегося снега видимость весьма хреновая. Стемнело уже давно, плюс многодневная усталость и недосып сказываются. В башке как-то мутно и тяжко. В салоне тихо играет рок. На заднем сидении покоится пакет из магазина. Я держу путь в пригород. Машин на трассе мало. Все нормальные люди уже отмечают праздник в кругу семьи и друзей. И даже одинокие гайцы не пасутся вдоль дорог. Сворачиваю у развилки налево, тщетно пытаясь проморгаться. В глаза будто песка сыпанули. Дорога здесь хоть кое-как, но расчищена, и это не может не радовать. Застрять в сугробе в ночь на первое января на окраине Сосихуйска — то ещё удовольствие. На горизонте под порывами ветра щетинится тёмный лес. В тусклом свете полной луны едва различимы силуэты вековых сосен и дубов, растущих меж одиноких домиков. Вдоль замёрзшего канала шелюг шуршит на ветру неопавшей листвой. У указателя съезжаю на перекрёстке и удивляюсь тому, что подъездная дорожка к дому расчищена. Странно это всё. Я не появлялся здесь больше года. Да, за дом исправно перечисляю, но на этом всё и заканчивается. С каких пор коммунальщики лопатят снег в таких местах?.. Огибаю высоковольтную линию, проезжаю мимо колодца на месте старого рухнувшего дома и сворачиваю на дорогу, ведущую к дому тёти Розы. В сливовом садике возле двора удивительно тихо и убрано. Даже калитка не присыпана снегом, будто ею недавно пользовались. Оставляю машину у ворот, закуриваю и решаю всё-таки пройтись, осмотреться. Весь двор и дорога к гаражу тоже расчищены. Над лавочкой, на сирени около дома, болтается кормушка для птиц. На крышке колодца лежит несколько орехов и ломтик ещё свежего хлеба. Во дворе темно и пусто. У дома с удивлением замираю, присматриваясь. Своё детство я помню очень смутно и выборочно, будто моя память, в периоды взросления, получая большое количество новой информации, очень старалась освободить для неё место, и потому удаляла ненужные невостребованные файлы. За эти годы я и забыл, что дом был построен ещё в двадцатые годы прошлого века и рассчитан на две семьи. Меня ещё в детстве это удивляло. Только сейчас начинаю вспоминать: здесь всегда было два крыльца, два входа, и жило здесь две семьи — тётушка Роза со мной и вторая семья. Как ни стараюсь, я не могу вспомнить подробности. Всё как в тумане. Обхожу дом мимо сарая, старой шелковицы и покосившегося соседского забора у заброшенного двора, открываю ворота, выхожу на подъездную дорожку и возвращаюсь в машину, чтобы загнать её во двор. Странное чувство меня одолевает. Только сейчас, стоя во дворе, где прошло моё детство, я понимаю, как многого из него не помню — и это пугает. Не хватает огромных, просто гигантских кусков, будто кто-то халатный, редактируя книгу моей жизни, удалял целые абзацы и главы. Выдыхаю, мотаю головой, снова закуриваю и, побродив под туей у гаража, решаю всё-таки попытаться открыть ворота. Заледеневший замок приходится разогревать, но, минут через пятнадцать, с помощью жжёных страниц из руководства по ремонту автомобиля и десятка матерных слов, замок всё-таки поддаётся. Со скрипом открываю ворота, протягиваю руку и включаю рубильник. Мозги не помнят, но мышечная память осталась. Я помню, где включается электричество. Щёлкаю выключателем — и гараж заливает искусственным тусклым неоновым светом. Лампа, потрескивая, мигает под потолком. По углам пауки давно и прочно свили паутину. На стеллажах старые инструменты, садовый инвентарь, перчатки и чëрт-те что. Смотровая яма и вовсе завалена разнообразным хламом, а венчает эту гору барахла, как ни удивительно, здоровенная садовая тачка. Стряхиваю пепел под ноги и решаю, что машина сегодня переночует во дворе. В любом случае, гараж нужно было открыть хотя бы для того, чтобы включить подачу тока на дом. Щёлкаю ещё парой рубильников — и фонари во дворе зажигаются. Теперь сквозь плотную пелену серебристых снежинок легко можно разглядеть сугробы на террасах вниз по склону, покосившуюся теплицу, обветшалый старый сарай, чан под раскидистым орехом, колодец под абрикосом и лавочку под сиренью. Странно. Очень странно видеть таким пустым и тусклым то место, которое я помню тёплым, светлым, полным жизни и энергии. Теперь отсюда будто ушли все краски, и тому виной не зима. Просто нет здесь больше того, кто заполнял всё пространство теплом, светом, музыкой и жизнью. Нет того, кто придавал этому месту энергии. Прохожу по двору, тушу окурок и поднимаюсь на крыльцо. Какое-то время стою, прислушиваясь, зажимаю в ладони ключ и не решаюсь пропихнуть его в скважину. Шуршит хвоя и поскрипывают деревья под порывами ветра. Стрекочут белки в абрикосовых зарослях близ дороги. Где-то в сливовом саду на склоне тихо позвякивает музыка ветра. Слышно, как вдали по железной дороге идут поезда. Знакомыми и незнакомыми звуками окутывает, заставляя вернуться в прошлое. Это вызывает странное ощущение, от которого сердце сжимается за рёберной клеткой. Я помню, как ещё ребёнком лежал ночами на своей кровати, смотрел в потолок и слушал все эти звуки. Помню, как ветка стучала в окно. Помню, как с гудками шли поезда где-то в ночи, помню как в этой самой ночи, мы перестукивались через стену с мальчишкой, который жил по соседству, помню склон у железной дороги, к которому мы ходили гулять. Помню: оба мы верили, что по ночам в оконные стёкла стучат вовсе не ветки старой шелковицы. Помню что все половицы в холле скрипят абсолютно по-разному. Помню, как жжёт босые ступни раскалённая плитка садовых дорожек в июльский полдень. Помню, с каким звуком здесь по крыше бегают белки, и как сладко спится под летнюю грозу в аромате фиалки, растущей под окнами. Боже, как давно это было… Будто в прошлой жизни и не со мной. Выдыхаю, мотаю головой и всё-таки проворачиваю ключ в замочной скважине. Надсадно скрежещет старый замок и дверь с жалобным скрипом открывается. Меня сразу окутывает затхлым воздухом и запахом плесени. Переступаю через порог, протягиваю руку и включаю свет в прихожей. За год здесь ничего не изменилось. Зеркала завешены, как и было после похорон. На вешалке всё ещё висят пальто, куртки и рабочая одежда тёти Розы. В обувнице до сих пор её обувь. На комоде флакончик Герлена, вазочка с украшениями, помада и недокуренная пачка сигарет, но, в целом, пусто. Пусто и холодно. Ощущение, что она была здесь ещё минуту назад, не покидает. Медленно прохожу по дому, включаю везде свет и снимаю простыни с зеркал. В комнате на втором этаже оказывается всё по-прежнему. Ветки шелковицы, как и пятнадцать лет назад, постукивают в окно под порывами ветра. Всё здесь так, как я помню по детству, только запылилось заметно. Даже книги на полках, кажется, остались в том же порядке, в котором стояли, когда это место ещё действительно было моим домом. Скольжу подушечками пальцев по письменному столу, обхожу комнату и спускаюсь в машину за вещами. На улице всё ещё метёт, и белки доедают орехи. По пути обратно закидываю пакеты в кухню, включаю холодильник и, поднявшись наверх, вытряхиваю рюкзак. Стаскиваю постылый костюм, удавку и рубашку, переодеваюсь в джинсы со свитером и снова спускаюсь в кухню. Раскидываю контейнеры с едой на вынос по холодильнику, нахожу стакан на полке над мойкой и, щедро плеснув рома, разбавляю колой. Лампочка над столом трещит и мигает. — Тёть, ты здесь? — спрашиваю негромко, но ответа не следует. Просто проводка. Лампочка, издав предсмертный треск, перегорает. Отпиваю рома, закуриваю и лезу в нижний ящик за новой. Если не ошибаюсь, они там. Не ошибаюсь. Прикинув состояние табуретки и свой вес, решаю, что выдержит, и лезу вкручивать. Решаю неправильно. Рассохшаяся табуретка, глухо скрипнув, выскальзывает из-под ног, и я с зычным «блядь» да оглушительным грохотом со всей дури шлёпаюсь на пол, хорошенько впечатавшись затылком в плитку. До хруста, сука. Аж в ушах звенит и звезды перед глазами рассыпаются. Так и лежу — с сигаретой в зубах и лампочкой в руках в полной тьме — звездопадом, бля, любуюсь. Сколько нужно долбоёбов, чтобы вкрутить лампочку?.. Пока пытаюсь решить эту нехитрую задачу, входная дверь с тихим скрипом открывается. — Эй, есть кто живой? — доносится приятный, относительно молодой мужской голос. Переворачиваюсь под звук шагов, пытаясь собрать звёзды в кучу и проморгаться. В дверном проëме застывает парень, близоруко щурится, поправляет соскользнувшие на кончик носа очки и меняется в лице, улыбаясь. — Миша? — несколько удивлённо вопрошает гость, а я лежу — как лежал, на пузе — его разглядываю. Парень вроде бы почти мой ровесник, чуть младше, может. Светло-русые волосы, смешинки в зелёных глазах, ямочки на щеках, и улыбка какая-то смутно знакомая, но тёплая. На нём серый свитер, синие джинсы и домашние тапочки. И, судя по взгляду, он понимает, что на лице моём не отражается ни грамма узнавания. — Я Денис, — продолжает улыбаться он, подходит и присаживается на корточки. — Мы в детстве играли вместе, помнишь? — Нет, — честно признаюсь я. — Ну, как же нет, — улыбается он, выпрямляется и протягивает мне руку, — это же я. Ты разве совсем всё забыл? Мы в детстве кормили белок на абрикосах, гуляли вдоль железной дороги, ходили на пляж и в магазин у завода. Орешки в карамели и яблочный лукум — помнишь? Мы отмечали вместе выпускной в девятом классе здесь за домом. Вспомни: здесь стояла беседка под шелковицей, музыка орала из старого магнитофона «Весна». «Нэнси», «Скорпы» — помнишь? Твоя тётка, я, мои родители с тобой — ты не помнишь ничего? Ты всё забыл? Он говорит — и картинки воспоминаний всплывают перед мысленным взором. Я забыл. Действительно, как я мог забыть всё это — всё то, что делает меня мной? Я забыл, будто вычеркнул эти воспоминания, когда уезжал в колледж. Забыл. Оставил их здесь, а теперь, вернувшись, собираю картинку из пёстрых кусочков смальты. — Деня, — выдыхаю я, перехватывая его руку, не видя ничего вокруг, а перед глазами пламя костра, а в ушах знакомая фраза, только совсем молодым, ещё мальчишеским голосом: «Твоя кровь, моя кровь — наша кровь. Я сдохну без тебя». Морщусь и мотаю головой, чтобы избавиться от наваждения. — Где ты был все эти годы? — спрашиваю, не думая, и выпрямляюсь напротив него. Мы практически одного роста. Взгляд получается глаза в глаза. У него изумрудно-зелёные, даже не так, малахитовые какие-то радужки. Цвет весенней травы. — Здесь, конечно, — улыбается Денис. — Разве не помнишь? Я был здесь на похоронах тёти Розы, и до этого — я всегда здесь. Это — мой дом. Я никуда не уезжал. Это ты уехал тринадцать лет назад. Почему, кстати, вернулся? Нет, ты не подумай, я рад тебя видеть. Но почему? — Хочу прибраться здесь и выставить дом на продажу, — честно признаюсь я. — На новогодние праздники в моём офисе каникулы. Есть десять свободных дней. Хочу успеть за это время. — Ты хочешь продать дом? — вроде бы улыбается Деня, но как-то грустно. — Здесь же прошло всё наше детство. — Мне здесь тяжело, — выдыхаю, ловя себя на мысли, что с ним удивительно легко говорить. — Я не могу находиться в этих стенах. Они давят. Кажется, в один момент соберутся — сложатся, как картонная коробка — и расплющат меня своим весом. Я не хочу здесь быть. — Новый год, — хмыкая, пожимает плечами Денис, выуживает из кармана помятую пачку серого Винстона и закуривает. — Почему именно сейчас? Почему ты не в городе, почему не с друзьями, не с семьёй, почему не с кем-нибудь, кто тебе действительно дорог? Почему здесь — в пустом заброшенном доме? — Потому что, по сути, у меня нет тех, с кем бы я хотел отмечать новогодние праздники, — подумав недолго, честно отвечаю, вынимаю второй стакан и наливаю рома. — Может быть, именно потому я и праздниками никогда это не считал. Выпьем за встречу? Мы выпиваем, и на щеках Дениса появляется смутно знакомый очаровательный румянец. — А я наготовил салатов и нарядил еловые ветки в вазе, — хмыкает Денька, упираясь бедром в столешницу. — До Нового года всего пара часов. Хочешь, приду к тебе отмечать? — Хочу, — отвечаю я, даже не думая. И он приходит. Приносит свои еловые ветки в вазе и наготовленные салаты. Я разогреваю еду на вынос, пока Денис вешает гирлянду на карнизе на кухне. Новый год мы встречаем под бой курантов и джаз со старой пластинки тёти Розы, которую крутит антикварный патефон. Отмечаем без шампанского, неразбавленным ромом. В половине второго ночи, лёжа на холодном кафельном полу кухни, глядя в потолок, я удивляюсь тому, как мог забыть, как мог забыть всё это. Как можно было забыть Дениса? Мы действительно выросли вместе. Мы вместе играли в войну, вместе ходили гулять к железной дороге, вместе слушали сказки тёти Розы по вечерам на крыльце, вместе ходили на пляж и в старый магазин, располагавшийся прямо на проходной кондитерского завода, мы перестукивались по ночам. Я не понимаю, как всё это забыл. Деня был как часть меня, часть моей души. Я мог начать фразу, а он — закончить. Я разбивал колени, а у него кровоточили ссадины. Он ранился, а мне было больно. Как я вырос и предал всё это? Как я мог забыть? Мы оба уже пьяные в хламину. Наверное, четвёртый час утра. Салюты давно перестали грохотать, и мы выходим курить во двор. Деня смахивает снег ладонью с лавки под сиренью, садится, закидывая ногу на ногу, закуривает и отпивает из принесённого стакана ликёр. Ликёр домашний, ненормально крепкий — в нём градусов сорок пять. Пахнет мятой и розой. Такой ликёр делала моя тётушка ещё в глубоком моём детстве, но меня это и не удивляет. Денис помнит, как он готовился. — А помнишь вечер нашего выпускного после девятого класса? — стряхивая пепел, спрашивает он, улыбаясь. — Мы тогда нажрались до свиного визга, и я ночевал в твоей спальне. Мои родители на ночь уехали к бабушке. Мы жгли костёр под абрикосом. Летали мыши. Тётя Роза поставила нам бутылку розового вина. Мы долго сидели и обсуждали, что планируем делать дальше. Ты тогда говорил, что не знаешь, а через пару лет уехал в город учиться. — Я не помню, что ты говорил, — честно признаюсь, стряхивая пепел. — За себя-то я знаю. А что делал ты? Как дальше сложилась твоя жизнь? Чем ты занимаешься теперь? — Ну, что делал, — улыбается Денис, — работал. Особо не делал ничего, и сейчас работаю. Правда, на удалёнке. Одно хорошо — хоть в город ездить не надо. — А кем работаешь? — Системный администратор, — усмехается он невесело. — Не скажу, что прямо золотые горы, но на жизнь хватает. А ты? — Я менеджер самого среднего звена, — улыбаюсь, запрокидывая голову, упираясь затылком в ствол сирени за спиной и глядя, как сквозь затянутое снежными облаками небо проглядывают редкие звёзды. — У тебя есть дети, у тебя есть жена? — дразнясь, тоже улыбается Денис, одним глотком допивая содержимое своего стакана. Вытаскивает помятую пачку сигарет из кармана и закуривает. — Бог миловал, — смеюсь я. — Ни жены, ни детей — абсолютно свободный человек. А ты? Почему ты здесь очутился в Новый год? — Живу я здесь, — улыбается Денис. — Я никуда и не уезжал, так уж сложилось. Мы допиваем ликёр, убираем со стола и уходим в зал, найдя в нижнем ящике буфета две бутылки красного полусладкого. Я знаю, что на утро чердак у меня будет раскалываться, но когда это кого-то останавливало?.. В зале включаю пластинку со старым джазом, Денис разливает вино по бокалам — и мы валяемся на полу, планомерно надираясь, а где-то уже под утро танцуем под «Я тебя заколдую». Я ржу, Денька наступает на ноги. Всё бы хорошо, но как-то грустно. В предрассветный час валяемся, разложив диван, фоном гавкает невесть какая часть «людей-х». Деня дублирует Эрика Леншерра, я мученически закатываю глаза и говорю, что Бэтмен мне всегда нравился больше. Денис ржёт, выбивает сигарету из пачки и прикуривает. — Они из разных вселенных, бля, — тянет он, возводя взгляд к полутёмному потолку. Очки бликуют, мешая разглядеть глаза, и я, протягивая руку, снимаю их с его переносицы. — Мне так поебать, что прям стыдно сказать, — улыбаюсь, копируя его интонацию. Мы оба пьяные в говнище, потому честные до края. Он перехватывает меня за запястье левой руки, надавливает у основания и долго разглядывает ладонь в полумраке, прищурившись. — Там шрам, — выдыхаю, плюхаясь рядом, забираю у него сигарету и затягиваюсь. — Помнишь, откуда? — Денька возвращает её, докуривает и тушит бычок в бокале с вином. — Нет, — честно отвечаю, наблюдая, как он лезет в шкаф, словно у себя дома, словно знает здесь всё лучше, чем я. Задумываюсь, и, пока пытаюсь понять, как так получается, в морду мне прилетает пара подушек, простыня и одеяло. — А я помню, — невесело улыбается Денис, стаскивает свитер, сгребая в кулак ткань на лопатках, и отбрасывает на стул. — У меня такой же. Стою, прижимая ком постельного к груди и чуть охуело смотрю на него. — Ты спать в джинсах собираешься? — Денька скептически хмыкает и изгибает бровь. — И вообще, чего застыл? Дом твой, если ты забыл и это. Мне, может, ещё и постелить нам? — Тут стриптиз бесплатный, а ты со своей постелью, — отзываюсь полусерьëзно-полушутя. — С твоей, — Денис вжикает молнией где-то за спиной. — Я не хочу к себе. Там никого. — Так я же тебя и не выгоняю, — пожимаю плечами и, перебив подушки, тоже выпутываюсь из шмоток. — Хер ты меня выгонишь, — глухо смеётся он, и есть в его голосе что-то такое… Что-то, что заставляет меня повернуться. Я ожидаю увидеть за спиной… Не знаю, что ожидаю увидеть. Или кого. Но никого эдакого там не оказывается. Только Денька в очках и серых плавках. Перевожу взгляд с него на себя и обратно. — Для тебя это нормально? — решаю уточнить просто на всякий. — Ой, иди в жопу! — фыркает он, возводя взгляд к потолку и отмахиваясь. — Я видел тебя и не в таком состоянии, и не только в трусах, но и без них. В спальню не пущу и сам не пойду — одному скучно. И ебал я в джинсах спать. — Спать скучно? — хмыкаю, падая на простыню, пока он задëргивает шторы — на улице начинает сереть. — Ты же понял, — Денис плюхается слева. — Спокойнее спится, когда рядом кто-то тёплый. — Если он знакомый, — улыбаюсь я. — Вечно тебе всё опошлить надо! — Денька ощутимо впечатывает кулак в плечо и начинает копошиться. — Падла! — Ша, — сгребаю его поперёк живота и прижимаю к себе, утыкаясь носом в светлые волосы на затылке. — Угомонился. — У тебя, сука, избирательная амнезия, — продолжает бухтеть он, но уже не так возмущённо, да и выпутаться особо не пытается. — Удобно, да, блядь? — Очень, — язвлю не шибко ядовито, больше самоиронизирую. — Тащусь, когда нихуя не могу собрать мозаику в картинку. Прямо морально кончаю. — Заебал, — он сжимает моё запястье. — И пальцем не трогал, — улыбаюсь я. — А, ну да, амнезия, — очень понимающе тянет Денис. — Знаешь, — говорю, вдыхая лёгкий, до боли знакомый аромат свежести и мандаринов — ноты парфюма, который, кажется, я знаю неприлично давно, — всегда хотел такой Новый год — без всей этой хрени, пафосной мишуры, необходимых жизненно корпоративов, друзей, которые не друзья — без людей, которые клянутся в вечной любви, но ебутся направо и налево — без всей этой лжи. А сейчас прям всё так замечательно, так тепло, уютно, почти по-семейному, как старая супружеская пара грызëмся — вот, знаешь, чувствую, домом прям потянуло, — не могу смолчать — вроде и язвлю, но не злобно. — Будь осторожнее в желаниях, — улыбается Денька. — Иногда они имеют свойство сбываться.