-2-

Утро для меня наступает, по меньшей мере, странно. Вчерашний вечер помнится смутно, не целиком, но помнится — и обнаружить рядом кого-то тёплого, живого и дышащего, учитывая мои привычки — почти сюрприз. Я аж подскакиваю на кровати, вздрагивая, и кошусь на глухо постанывающего и начинающего копошиться Дениса. Медленно шумно выдыхаю и падаю обратно. Такое ощущение, что в башке стая дятлов поселилась, и сейчас увлечённо обживает новую жилплощадь. — С Новым годом, бля, — смеётся Денька, не приподнимая голову над подушкой и не открывая глаза, и загребает меня левой рукой, прижимая к дивану. — Ты так шуганулся, будто призрака увидел, — бубнит, сонно утыкаясь лицом в наволочку. — Хотя, наверное, призраки не вызывают у тебя таких эмоций. — Ты знаешь, — я больше утверждаю, чем спрашиваю. — Мы десять лет вместе были, — явно говорит с подушкой, а не со мной, хотя по-другому и не получится, если лежать на животе. — Конечно, блядь, я знаю. — А ты знаешь, что я десять лет ни с кем не спал? — улыбаюсь, чувствуя, как головокружение и зверская боль в затылке потихоньку отступают. Денис ржёт в наволочку: — Это пиздец, Миша. — Не в том смысле, — тоже негромко ржу, но явно зря, потому что головная боль от этого возвращается. — Не могу я спать с другими людьми. Или сам сваливаю, или такси вызываю кому-то. Не могу. — Это лечится? — сонно спрашивает Деня не потому, что ему интересно, а для того, чтобы не вырубиться снова. — Мой психиатр говорит, что нет, — отвечаю с давно забытой лёгкостью и даже некоторым похуизмом. — Скажи, почему вчера ни один из нас не принёс сюда воды? — Для того, чтобы у тебя была лишняя причина вылезти из постели и сварить нам кофе, — произносит Денис на выдохе. — Я тоже отскребу себя от дивана и, если не против, схожу в твой душ. — О чём базар, — отпихиваю подушку, пытаясь встать, но тут же сажусь обратно, — мой душ — твой душ. Уфффф, бля, — аж потолок вращается, будто пьяным залез на детскую карусель. — Ото так тяжко? — сонно улыбается Денька, шаря ладонью по дивану. — Не помнишь, где мои очки? — Я и что было не помню, — честно признаюсь, подключаясь к поискам. — А что-то должно было быть? — спрашивает он с такой интонацией, будто где-то в этой фразе хорошо спрятана подъёбка, и зачëсывает волосы пятерней к затылку. — Найди мои очки, — тон меняется, моментально становясь серьезным. — Минус шесть с половиной. Слепой, как крот. — Гонишь, — улыбаюсь, но шуршу смятой простыней. — Не минус восемнадцать же. — О, ну, конечно, — максимально драматично закатывает глаза Деня. — А каким ты видишь меня? — с улыбкой спрашиваю, пока шарю руками по дивану в поисках очков. — Радужным единорогом в розовой пачке, — Денька явно раздражается, меняется в лице и кутается в одеяло, нахохлившись, как воробей. — Эй, — нависаю над ним, выуживая очки из-под подушки, и надеваю ему на переносицу, — прекращай беситься. День только начался. — Прости, пиздецки трещит чердак, — Денис вроде тушуется, как-то весь сдувается и поправляет очки. — В этом доме есть аспирин? — В душе не ебу. Но я поищу. Если что, в машину сгоняю, там в аптечке точно есть, — обещаю, сползая с кровати, впихиваюсь в джинсы и ухожу в кухню. Пыльные полы обжигают холодом босые ступни. Кажется, дом промëрз насквозь. Деня появляется минут через сорок в моём старом банном халате и своих домашних тапках. Я пододвигаю к нему чашку кофе без сахара, стакан воды и три таблетки аспирина на блюдце. Он сгребает их, закидывает в рот и запивает, после встаёт, прихватив свой кофе, выливает в мойку треть содержимого чашки и доливает водой из-под крана. — Господи, что ты делаешь?.. — тяжело выдыхаю я. — Можно просто Денис Сергеевич, — улыбается он. — К чему это официоз? Мы знакомы ближе, чем тебе кажется, — я только скептически изгибаю бровь. — Горячо просто, — пожимает плечами, и улыбка с его лица стекает, — и слишком крепко. Ты туда хуяришь по четыре ложки. — А ты откуда знаешь? — слегка недоумеваю я. — А я знаю всё, — он улыбается до ямочек на щеках, до зелёных искорок на дне глаз. — Это ты просто забыл. — Я вспомню, — не знаю, кому обещаю это — ему или самому себе. — Какие у тебя планы на сегодня? — До четырнадцатого числа я абсолютно свободен, как весенний ветер, — пожимает плечами Денька, выуживает из кармана халата помятую пачку серого Винстона и закуривает. — Сейчас очухаюсь, схожу к себе, переоденусь — и вернусь помогать тебе разгребать хлам. Отопление включи. В доме сыро и холодно, как в аду. Надо, чтобы он прогрелся. — Откуда ты знаешь? — медленно произношу я, тоже закуривая. — Что? — вроде бы спохватывается он. — Что в аду холодно, — тихо объясняю я. — У каждого свой ад, — Деня улыбается, подаëтся вперед, наклоняясь через столешницу, протягивает руку, скользнув подушечкой указательного пальца по моей переносице, и заглядывает в глаза. — В моëм — промозглая осень на границе зимы, ледяной дождь и мокрый снег. Ну, я пошёл, — отстраняется так же резко, одним глотком допивает кофе и выскальзывает из-за стола. Стук в дверь раздаётся, когда, включив отопление, я домываю чашки под Синатру. Сгребаю висящее на крючке полотенце и, на ходу вытирая руки, иду открывать. — А нахера ты их закрывал вообще? — спрашиваю чуть громче, чем следовало, и распахиваю дверь. Бодрости резко убавляется. На пороге участковый с помощником. — Добрый день, — здороваюсь, закидывая полотенце на плечо и, глядя на участкового, прозреваю. Рыжие волосы, голубые глаза, веснушки. Боже, а борода эта идиотская нахрена? — Серый? — Мишка?! — мы улыбаемся, жмём руки и обнимаемся под взглядом охреневшего напарника Серёги. — Мы в один класс ходили! — объясняет он спешно пацану, хлопая меня по плечу. — Бля, сто лет прошло! Как ты? Почему вернулся? Парень рядом негромко покашливает. — Может, зайдёте? — улыбаюсь я, вывернувшись из медвежьих объятий Серого. — Я думал, ты никогда больше сюда не вернёшься, — продолжает тараторить Смирнов — как армянское радио, чесслово — хер заткнëшь. — Как сам вообще? Женился? Дети есть? — частит он, пока мы идём в кухню. — Мы на похоронах и не поговорили толком. И не до того было. А ты знаешь, что Анька Черненко… — Сергей Александрович, — не выдерживает напарник, решая, видать, всё-таки заткнуть этот фонтан. — Извините, что прерываю, но Вы помните, зачем мы здесь? — А, да, — отмахивается он. — Кофе будете? — решаю спросить я. — Не, спасибо. Мишка, тут такое дело, — Серёга снимает шапку и почëсывает в затылке. — Ты когда приехал? — Вчера после работы, часов в восемь, а что? — сразу уточняю, ну, просто, на всякий, чтобы знать, к чему готовиться. — Да Мария Сергеевна из сорок седьмого под утро звонила, жаловалась, мол, крики, шум где-то у опушки, — говорит Серый будто оправдывается. Ну да, бабушка под утро звонила, а они протрезвели только к обеду… — Так Новый год же, — пожимаю плечами я. — Может, фейерверки запускать в лес ходили, или в магазин через переезд, кто с шампанским не рассчитал. — Говорит, иначе шумели, — Серый тяжело выдыхает. — Ты не слышал ничего? — Нет, — честно признаюсь я. — Мы тут с соседом отмечали, музыка играла, курить под утро выходили, — Серёга с напарником как-то странно переглядываются, — но ничего такого не слышали вроде. Да и от меня до опушки минут сорок по пиздорожью, ветер вчера северный был, даже если кто б и орал, здесь не слышно. — Миш, Марии Сергеевне восемьдесят три, — виновато объясняет Серый. — Да ты ж и сам знаешь. Если не маразм, то глухота. Но не отреагировать я не могу. Прости за беспокойство. Надо как-то встретиться по свободе, пока ты здесь. С Новым годом, Мишка, — говорит он уже у двери. Я закрываю за доблестными стражами правопорядка, хмурюсь и пару минут стою в темном коридоре. Тащит омерзительным, слишком резким одеколоном — сам себе такое не выберешь, явно подарок любимой супруги — и кровью. Открываю дверь, поглубже вдыхаю свежий морозный воздух, закрываю и мотаю головой. Да нет же, блядь. Пахнет кровью — хоть убейте. Тёплой. Аж тошнота к горлу подкатывает. Так на бойне воняет. И никаким одеколоном эту вонь не забить — хоть ты литр его на себя вылейте. Серёжа, Серёжа… Ты ходишь по тонкому льду, Серёжа, а где-то совсем рядом, буквально дыша в затылок, ходит Смерть. Мотнув башкой, чтобы отогнать наваждение, растираю рожу ладонями и возвращаюсь в кухню, глубоко задумываясь, пока нарезаю яблоки и колочу тесто. Марья Сергеевна поздоровее нас с Серым будет, вместе взятых, да и всего нашего класса. Насколько я помню, там и с мозгами, и со слухом всё нормально. Ну, живёт она на окраине, новогодняя ночь, в лесу мог веселиться кто угодно, но зачем же сразу полицию вызывать? Что ж она такое там услышала? Денис упирается ладонями в столешницу, замирает за спиной, и я от неожиданности чуть не роняю горячую форму с шарлоткой на стеклянную дверь духовки. — Деня, сука! — рявкаю, отшвыривая ни в чем не повинный пирожок на плиту, и резко поворачиваюсь к нему, ногой захлопывая духовку. — Нельзя так подкрадываться к людям! — Бу! — смеётся Денис, но не отступает; мы на расстоянии выдоха. — Я хлопнул дверью. Ты просто не слышал. В следующий раз от порога буду оповещать ором, что иду по твоему дому. О чём ты так задумался, что не слышал меня? — все-таки отходит, открывает окно и закуривает. — Музыка пиздит под ухо, бисквит пахнет. Щелчка замка и шагов не слышал, а аромат одеколона выпечкой забило, — я что, оправдываюсь, бля?.. — Ты думаешь, — усмехается он, стряхивает пепел и пристраивается на краю подоконника. — У тебя морщинки меж бровей. Говори, — по слогам произносит с улыбкой. — К тебе менты приходили? — спрашиваю, забираю сигарету из его губ, затягиваюсь, а взамен ставлю перед Денькой тарелку с шарлоткой и чашку чая. Он подхватывает их и перемещается за стол. — Ну да, — ковыряет вилкой в яблоках и хмурится. — Ты сам пробовал, че испёк, или мне стоит помолиться? — Думаешь, я отравлю тебя? — улыбаюсь, присаживаясь на край стола рядом. — Кто тебя знает?.. — Денис тоже улыбается протягивая кусочек пирожка на вилке, забирает сигарету из моих пальцев и затягивается. — Съедобно, — резюмирую, прожевав, и отпиваю из его чашки. — Так что с ментами? — А что с ними? — с усмешкой хмыкает Деня. — Бодун. Я сказал, что мы были заняты и ничего не слышали. Ты что-то слышал? — Нет, — отзываюсь, возвращая чашку. — И я нет, — Денис делает глоток. — Значит, не соврал. Ты сам-то что думаешь? — Думаю… — докуриваю его сигарету и соскальзываю со стола. — Думаю, что хочу вина и сыра, а за руль не хочу. Как ты смотришь на то, чтобы через лес прогуляться до магазина у переезда? — «Пять юных сыщиков и верный пёс»? — улыбается Деня, отодвигает меня от мойки и споласкивает посуду, а заодно и стакан из-под муки, и венчики от миксера. — Скорее Эркюль Пуаро, — тяжело выдыхаю и закуриваю. — Во-первых, тебе не пойдут усы, — Денис вытирает руки о джинсы и, забирая у меня сигарету, затягивается, — а во-вторых, ты себе льстишь. Скорее тогда уже Джон Константин. — А этот из какой вселенной? — подхватываю игру легко, хоть и не понимаю в ней нихуя — не страшно, правила узнаю по ходу. — DC, — подмигивает Денька. — Это рядом с Бэтменом. Тебе понравился бы. — А тебе кто понравился бы? — хмыкаю я. — М-м-м… — тянет Деня, упираясь задницей в тумбу и протирая очки подолом худи. — Найтвинг? Дик Грейсон, чё? — улыбается, водружая их обратно на переносицу. — Мне бы шло. — Тогда уж Супермен, — качаю головой я; ассоциативный ряд такой ассоциативный… — А чё нет? — Скучный женатик, — со смешком отмахивается Денис. — В трусах поверх трико. — Можно без, — тоже улыбаюсь, забираю сигарету и докуриваю. — Так как насчёт вина и сыра, Дик? — Ты уверен, что тебе это нужно, Джон? — непривычно серьёзно спрашивает он, и на дне малахитовых глаз, кажется, что-то на секунду вспыхивает. — Вино и сыр? — валяю дурака я, улыбаясь. — Лезть в это дело. Где ты — там покойники, — Денька остаётся серьёзным, не подыгрывая. — Я-то знаю. Влезешь сейчас — это до финиша. Уверен, что тебе это надо? Я не отговариваю и не агитирую. Это твоя жизнь — и выбор всегда только за тобой. Тебе решать, Миш. — Я решил, — пожимаю плечами, направляясь из кухни. — Ты со мной? — Чаще, чем ты думаешь, — едва различимо произносит Денис, догоняя меня. — Что? — переспрашиваю, не совсем понимая. — Шапку, говорю, надевай, — он улыбается, а на дне зелёных глаз черти пляшут. — В чаще холоднее, чем ты думаешь.