-3-

Мы с Денисом не спеша бредём вдоль дороги у посёлка. Вроде бы ещё не слишком поздно, но, кажется, уже начинает вечереть, может, из-за отсутствия солнечного света. Снова поднимается северный ветер. Тихо поскрипывают под его порывами старые абрикосы и щетинятся иголками вековые раскидистые сосны. Сухой снег с едва различимым шелестом оседает на ветки и крыши одиноких домиков. В посёлке тихо-тихо, даже собаки не лают. Оно и неудивительно — Новый год. Все нормальные люди отсыпаются. На улице действительно достаточно морозно. Река у моста, по которому мы переходим, давно покрыта блестящей толстой коркой льда. Я замираю ненадолго, закуриваю и стряхиваю пепел вниз. Смотрю на золотые маковки церквей, железнодорожную колею и аккуратные домики вдали, и пытаюсь вспомнить. Дым из печных труб давит к земле. — Чего застыл? — Денис притормаживает впереди, оглядываясь, и дожидается, пока поравняемся. — Ты помнишь? Нам здесь спускаться, — кивает на тропинку у зарослей дерезы. — Смутно, — признаюсь я честно, следуя за ним. — Зато помню поляну в лесу. Мы с тобой там гуляли… — задумываюсь ненадолго и хмыкаю. — На солнцестояние? — Ну, вот, — улыбается он, — а говоришь, не помнишь, — мы идëм вдоль домиков и заборов, пересекаем железнодорожную колею, и по присыпанной снегом тропинке направляемся в сторону леса. — Дом Марии Сергеевны дальше по улице, — говорит Денька. — Вполне логично, что здесь ночью бесновалась молодёжь, а ей показалось… Я замираю, раскидываю руки и растираю ладони. — Помолчи, пожалуйста, — прошу тихо. — Ей не показалось. — М? — Деня сдвигает очки на кончик носа и изгибает бровь. — Кровью пахнет просто, — объясняю так, словно это — прописные истины. — Так на снегу ни капли, — вроде бы удивляется он. — Так на снегу ничего и не будет, — присаживаясь на корточки, прижимая ладонь к заснеженной грунтовке, говорю ему, выпрямляюсь и стряхиваю снег да воду с пальцев. — Это дальше. Ветер. С севера тащит кровью. — Тропинка через лес идёт на север, — говорит Денис, кивая в нужном направлении. — Пойдём, пока не стемнело? — Идём, — медленно выдыхаю я, соглашаясь. — Есть у меня ощущение, что нам раньше стоило пойти в магазин… — Знаешь, дохрена лет прошло, а ты всё такой же вредный, — делится своими наблюдениями Денька, спускаясь с холма вниз и направляясь вдоль огородов, мимо заснеженных маслин и низеньких диких абрикосов. Охреневшие белки скачут по снегу вокруг деревьев, и я улыбаюсь, глядя на них. Совсем никого не боятся. — Знаешь, — говорю ему в тон, — а в этих местах ничего не меняется. — Хотел бы я, чтобы так оно и было, — отзывается Денис и замолкает. Да я особо и не слушаю, во всяком случае, его. Растирая ладони, слушаю лес вокруг, скрипящие сосны, свист ветра в голых ветвях высоких абрикосов и слив на опушке, шорох сухой листвы на кустах шелюга. Слушаю — и не могу понять. Что-то не вяжется. Дрожит внутри, как натянутая красная нить, звенит, как струна. — Миша! — доносятся издалека едва различимые женские голоса. — Миша! Почему ты не слышишь нас, Миша? — вдруг раздаётся неприлично близко, почти в самый затылок, а в следующую секунду ледяные пальцы с обломанными ногтями сжимаются вокруг моего запястья, ощутимо стискивая. — Бля! — рявкаю и резко оборачиваюсь. Сколько раз это повторяется, а всё равно хер привыкнешь — сердце в жопе ёкает. Да, альтернативная анатомия — она такая… Зато за спиной никого. Только в снегу у ног блестит что-то. Присаживаюсь на корточки, подтянув джинсы на коленях, вытаскиваю из кармана упаковку бумажных платков и аккуратно подцепляю тонкую золотую цепочку с витой буквой «Л». — Ты чего там расселся?! — Деня впереди притормаживает и оглядывается. — А вот, чего, — догоняю его и протягиваю свою находку на салфетке. — На Новый год женщины все в побрякушках, — пожимает плечами Денис. — Может, кто из местных потерял, когда в гости шёл. Отнесём завтра Серёже. Хочешь, сегодня зайдём. Может, он знает обладательницу этого. — Нет, — качаю головой я. — Это не отсюда. Оно морем пахнет и смеётся чайками. Деня вопросительно изгибает обе брови одновременно. — Но у нас тут тоже есть чайки над заливом, — тихо замечает он. — Эта вещь не отсюда, — медленно, по слогам, как маленькому ребенку, говорю я. — Идём вперёд, — обгоняю его, убирая салфетку с цепочкой во внутренний карман куртки. — Пойдём, нам сюда, — поднимаясь на вершину холма, выбираюсь из ложбинки, огибаю молоденькую поросль абрикосов, угорки вдоль тропинки, обхожу скважину и останавливаюсь на развилке. И куда, бля, дальше?.. — Сусанин злоебучий, подожди! — орёт Деня где-то сзади, догоняет всё-таки и от души хлопает ладонью по плечу, сорвано выдыхая на ухо: — Ты куда меня, блядь, завёл? — Колхоз «Зелёный луг»? — пытаюсь хохмить в ответ. — Скорее «Светлый путь», — тяжело выдыхает Денька, явно не оценив юмора. Впереди поляна, высоковольтка и опушка, густо поросшая молоденькими акациями, дикими абрикосами да сливами. Вокруг тихо-тихо. Не слышно ни лая собак, ни стука колёс поездов по железной дороге. В лесу, кажется, ещё темнее, чем на открытом просторе. — Туда нам надо, — киваю на чащу впереди и срываюсь с места, мчась по присыпанной снегом дорожке. — Соловей-разбойник драный! — раздосадовано бросает Денька, припускаясь следом. — Подожди меня, бля! Поскальзываюсь на тонком льду и под удивлённое «Сука!» съезжаю в ложбинку на жопе. — Ты куда так мчишься, больной?! — рявкает Денис, нагоняя меня и за шкирку поднимая на ноги. — Магазин в другой стороне! — Нам в эту, — киваю на колючие заросли фруктовых деревьев, терновника и акаций. — Оттуда морем пахнет и чайки смеются. — Боже, какой ты больной! — с тяжёлым выдохом обреченно заключает Денька, поправляет очки и отряхивает мою куртку от снега. — Прямо туда — в заросли? — Прямо туда, — очень раздельно произношу я. — И часто тебя так плющит? — видимо, решает уточнить он, чтобы понимать, к какому очередному пиздецу готовиться. — Регулярно, — честно признаюсь я. — И абсолютно здоровых нет. Есть недообследованные. — Ты этой дряни у Васи набрался? — спрашивает Деня с лёгким укором в голосе — и я застываю, медленно поворачиваясь к нему. Вот оно. В тусклом свете зимнего дня от бликующих снежинок, кажется, его глаза за стёклами очков странно, совершенно не по-человечески светятся изумрудным сиянием. — Я не говорил тебе, что моего психиатра зовут Вася, — произношу очень тихо — так, что шелест сухого снега и свист ветра буквально заглушают голос. — Говорил, — как ни в чём не бывало, отзывается Денис, поправляет очки — и, видать, это действительно преломление света — его глаза становятся прежними. — Ты вчера вообще много чего говорил. Просто забыл, наверное. — Иногда мне кажется, что ты не человек, — делюсь своими наблюдениями безо всякой задней мысли, когда Деня отходит на расстояние вытянутой руки. — А кто? Один из твоих призраков? — улыбается он невесело. — Нет, — качаю головой я, — ты живой. Мёртвые светятся иначе. Но ты какой-то другой. Никак не могу понять, в чём дело. Что не так с твоими глазами? Ты мне не подскажешь? — Чтобы обзавестись такими глазами, тебе придётся убить несколько человек. Потом тебя посадят в тюрьму, и ты никогда не увидишь дневного света. Ты найдешь доктора и дашь ему двадцать ментоловых сигарет, чтобы он сделал тебе операцию на глазных яблоках, — улыбается Денис. — Не твоё амплуа, — тоже с улыбкой качаю головой я. — Миша! — с порывом ветра доносится откуда-то из лесной чащи. Мы с Деней переглядываемся. — Ты слышал? — решаю уточнить я. — Нет, — врëт напропалую Денис. Очередной порыв северного ветра не приносит больше запаха морской соли и крика чаек — он приносит смрад тёплой крови, сладкого алкоголя, глухие мольбы и отзвуки чьей-то истерики. — Идём, — говорю, решительно направляясь вперёд через заснеженную поляну. — Ты можешь, хоть раз в жизни, не переть, как танк по степи?! — орёт позади Деня, тяжело пыхтя. — Всё замело нахер, под снегом не видно нихуя! Оступишься, подскользнëшься, наебнëшься — и сломаешь шею! Миша! Я с тобой разговариваю! Вот же ж ебаный ты по голове упрямый ишак!!! Я даже не успею тебя поймать, дебила ты кусок! Но я его не особо слушаю, целенаправленно пробираясь напрямик сквозь колючие заросли дичек и тëрна. Кожа на щеках и тыльной стороне ладони горит, шипы оставляют глубокие росчерки. Пронизывающий ветер бросает в глаза пригоршни колких снежинок, обжигая холодом щёки. Денис матерится где-то позади, с треском, словно стадо оленей, пробираясь через бурелом. Не оглядываюсь. Мне не надо смотреть — достаточно слышать, чтобы знать: он идёт следом. Слышу, как отдирается лоскут куртки на плече, и, судя по опавшему с дерева снегу, остаётся на ветке, но это меня не останавливает. Впереди виднеется просвет, и я направляюсь к нему. Выбираюсь на поляну и осматриваюсь. Небо на западе начинает краснеть, и снег вокруг, сияя, кажется светло красным, даже каким-то алым, будто залитым кровью. — Миша, Бог видит, как ты завëл меня! — гаркает Деня, хватая меня за плечо и силясь отдышаться. — Ещё ни одна баба и ни один мужик, на моей памяти, меня так не заводил, как ты, сука! Вот, ещё я за тобой не бегал, блядь! — Помолчи, — тихо прошу, поворачиваясь к нему и прижимая указательный палец к его губам. — Прислушайся. Сквозь жалобный скрип вековых деревьев и тихий свист ветра в голых ветвях да шорох снега, пробивается далёкий, едва различимый непонятный звук. Мы с Денисом переглядываемся. — Плачет кто-то? — непонимающе спрашивает он. — Не знаю, но нам туда, — киваю я в сторону переплетённых сосновых веток. — Это ещё глубже в лесу. Уверенно направляюсь в темнеющую чащу, а запах крови и сладкого спиртного меж тем усиливается. Чьи-то всхлипы и стенания, кажется, кружат над лесом, как стая голодного воронья. Я не могу понять, откуда идёт звук, и тоже кружусь, кружусь на месте, растирая ладони, пытаюсь слушать. Вороны, омерзительно каркая, и правда располагаются на ветках, явно готовясь к ночёвке, а откуда слышатся всхлипы — понять я всё равно не могу. Кружусь так быстро, что деревья и снег сливаются у меня перед глазами в размытые чёрно-белые пятна, и цепляясь за одно контрастно выделяющееся — ярко-красное — на этом фоне, резко останавливаюсь. Денька, едва не впечатываясь в мою спину, чертыхается. — Да ты заебал так тормозить! — гаркает, за шкирку поднимая меня на ноги и хорошенько встряхивая. — Хорош бессмысленно метаться! — Бессмысленно? А это что? — снова склоняюсь и снимаю с ветки акации лоскуток алого яркого атласа. Денис осторожно берёт его двумя пальцами и принюхивается. — Армани, «Аква», — говорит глухо. — Чайки, говоришь, море? А где обладательница — ты знаешь? От чего этот лоскуток? — Не знаю, — качаю головой я, — но сейчас узнаем. Растирая ладони, вдыхаю поглубже и раскидываю руки, слушая. — Миша! Почему ты нас не слышишь, Миша?! — воют в самой чаще. Я вздрагиваю и растираю лицо ладонями. Сладкий ликёр с солёной кровью. Тошно. — Туда, — киваю на поросль шелюга и срываюсь вперёд через поляну. — Да ты задрал бегать! — орёт Деня позади. — Сумерки, сука! Я не вижу нихера! — Ты не за рулём, — тяжело выдыхаю, торможу и склоняю голову набок, присаживаясь на корточки. — Какого ху… — Денька останавливается, едва не впечатавшись в мою спину. — Что там ещё? — раздражëнно бросает он. Я сметаю свежий снег, которым припорошило поляну, а под ним, под проломленной хрустящей ледяной коркой, виднеется отчётливый кровавый след босой ступни, размера где-то тридцать седьмого или тридцать восьмого. — Туда нам, — киваю в направлении следов, уходящих вглубь леса с поляны. — Миша! — орут хором, как минимум, женщины три. Огибая поросль молоденьких сосенок, быстро, насколько позволяет слой снега, спускаюсь в ложбинку и раскидываю руки, кружа по ней, но это ничего не даёт. Выдыхаю и снова поднимаюсь на холм. Ненавижу эти игры. Дальше лес выглядит старше и в красноватых отблесках заходящего солнца кажется каким-то зловещим. Высокие корабельные сосны глухо поскрипывают под порывами ветра. Дубовые островки под ними шелестят сухой не опавшей листвой. Я медленно спускаюсь к одному из них и глубоко вдыхаю. Пахнет морем и кровью. — Где ты?! — кричу в зимнее небо, пугая стаю воронья, спархивающую с веток. — Где ты?! Я не найду тебя, если ты не отзовёшься! Где ты?! — Замолчи, — Денис останавливается за спиной и затыкает мне рот ладонью. — Слушай. В образовавшейся тишине зимнего леса, сквозь негромкий скрип деревьев и шелест сухого снега пробивается странный, совершенно неуместный звук — какой-то цокот. — Слышишь? — Деня убирает руку. — Щёлкает что-то, — выдыхаю я ошарашенно. — Рядом щёлкает. Как будто… — Зубы, — заканчивает фразу за меня Денис и резко склоняется к пустому изнутри корневищу старого дуба. Снег под ним истоптан и перемешан с листвой. Из углубления меж корнями доносится всхлип. — Бля, — выдыхает Денька, рывком расстёгивает на себе куртку и стаскивает с плеч. Из тьмы в дупле под корнями выскальзывает исцарапанная женская рука с обломанными, перепачканными кровью ногтями. — Миша, звони в «скорую», звони Серёже! — рявкает он и присаживается на корточки, моментально переключаясь. — Милая, — говорит тихо, протягивая руку и заглядывая во тьму меж корнями, — как ты там очутилась? Иди сюда. Иди, не бойся. Мы поможем тебе. Ты там давно? — осторожно касается тыльной стороны её ладони, и, кажется, бледнеет, потом резко оглядывается на меня и рыкает: — Какого ты чёрта встал?! Она ледяная! У неё переохлаждение! Ей срочно надо в больницу! Звони в «скорую», ментам! Не стой столбом! Медиум сраный, ёб твою мать, включай мозги! — На, — тоже скидываю куртку и бросаю в снег около него. Девушка из-под дуба осторожно, несмело выбирается, и вид у неё такой, что я понимаю: Деня прав, одной «скорой» не отделаться. У девчонки разбито лицо, светлые волосы взъерошены, перепачканы кровью и грязью, местами в них хвоя и сухая прошлогодняя листва. На исцарапанных плечах и ключицах виднеются тёмные синяки и бурые кровоподтёки. Она босая, только в красном атласном вечернем платье, и ноги до колен тоже все исцарапаны, а ступни и вовсе покрыты заскорузлой коркой запёкшейся крови. На вид ей лет двадцать пять где-то. Совсем молоденькая симпатичная блондинка со светлыми глазами. И, судя именно по взгляду этих глаз, она сейчас в таком шоке, что даже если захочет, никому ничего не скажет — только дрожит и беззвучно плачет. Как она не умерла здесь от переохлаждения за это время? Откуда она бежала? От кого? Мотаю головой и поднимаюсь на холм ловить сеть. Сначала набираю «скорую», потом полицию, сбрасываю вызов и закуриваю. Первое января, блядь. Чудо — что она жива. Вот, и не верь после этого… Хоть бы врачи успели.