-5-

Холодно. Холодно-холодно-холодно. Так холодно, что зуб не попадает на зуб. Тонкая корочка льда режет босые ступни и щиколотки — не больно. Просто потому, что не чувствую их. На снегу остаются светло-красные кровавые кляксы. Вокруг только сосны, сосны, дубы, снег и вороньë. Я не знаю, куда идти. Бестолково кружусь на поляне, ища взглядом тропинку — и не нахожу. Не понимаю, откуда пришёл и куда идти, чтобы выйти. Я заблудился. И орать нельзя. Вообще шуметь нельзя. В морозном воздухе далеко слышны звуки. Ещё эта кровь так некстати. Красное на белом — слишком контрастно. Меня быстро найдут. Огибаю полянку, бестолково кружась, и стараюсь взобраться на холм. Онемевшие ступни скользят по наледи. Хватаюсь за молоденькие осинки и лезу выше, чтобы осмотреться, но именно в этот момент кто-то обхватывает меня поперёк живота и рвёт вниз. — Какого?! — только и успеваю гаркнуть, когда доходит: никакого леса вокруг. Я стою на мосту в том виде, в котором лёг спать — фланелевая клетчатая пижама — и это всё. Обуви на мне нет. Под озябшими ногами тает снег. — Ты сдурел? — на выдохе возмущается Денис, едва различимым шёпотом, и прижимает меня к груди, кутая полами своей куртки. Под нами внизу блестит ледяной коркой река и где-то недалеко по рельсам идёт поезд. — Как я здесь оказался? — выдыхаю глухо, морщась от странного звука, и не сразу понимаю, что это клацают мои собственные зубы. — Ты ходил во сне, — Деня поджимает губы, поправляет очки и будто что-то прикидывает в уме. — В чём дело? — решаю спросить у него я. — Пытаюсь понять, смогу я тебя отсюда донести домой на руках или нет, — говорит он, выдыхая облачко пара. — Ты ёбу дался? — очень раздельно спрашиваю, но прижимаюсь к нему теснее. — Ты не понесёшь меня на руках, Денис. Даже не думай. — Ты ноги свои видел? — он кивает на перила моста, и только теперь, в тусклом лунном свете, я замечаю на потрескавшемся обсыпавшемся цементе бурые следы. — Там же одна сплошная кровавая рана. — Не страшно, — качаю головой. — Мне совсем не больно. Не больно. Наверное, потому что пока очень холодно. — Это называется «болевой шок», придурок, — выдыхает он тяжело, прикрывая глаза. — У нас минут двадцать-тридцать есть, потом будет очень больно. — Да наплевать, — отмахиваюсь и хлопаю его по карманам куртки. — Дай закурить. — Ты там случайно головой в сосну не въебался? — если бы Денис мог ещё сильнее изогнуть брови, он бы их изогнул. — Какое «закурить»? Домой идём! Ты себя видел?! Ты во фланелевой пижаме в минус двенадцать! Ты психопат! — Я медиум, — пожимаю плечами, — это хуже, чем психопат, — прислоняюсь спиной к перилам моста, выдыхаю и запрокидываю голову. — Я, кажется, знаю, где они лежат. — Кто лежит? — не совсем понимает Деня. — Они — девочки, — объясняю и разворачиваюсь к нему спиной, окидывая взглядом железнодорожные пути и замёрзшую реку со щетинящимся лесом на горизонте. — Если эта поляна не место, где их зарыли, то там кого-то из них точно убили. Это была последняя остановка. Если я там окажусь, то смогу опознать это место. — Миша, — крайне тихо и спокойно, словно говоря с маленьким ребёнком, начинает Денька. — Сейчас три тридцать ночи, на улице двенадцать градусов мороза, на тебе, кроме фланелевой пижамы, нет ничего, ты босиком. Ты же понимаешь, что мы с тобой не пойдём в лес искать никакую поляну, по крайней мере, сейчас? — Понимаю, — отзываюсь, ловя себя на мысли, что как-то виновато. — Ну, я боюсь к утру забыть. — Послушай, — Дене с его терпением можно ставить памятник при жизни, — если ты должен что-то помнить — ты это будешь помнить и завтра утром. Мы сейчас должны вернуться домой, согреть тебя, помыть твои ноги, пока не стёк болевой, и обработать их. Завтра будет очень больно. Очень. Поэтому перевязать и обработать мы должны сегодня, и, желательно, сейчас. Прекращай исполнять и идём домой, или я понесу тебя, сука, на плечах, как мешок с картошкой. — А завтра? — решаю уточнить на всякий. — Завтра, если ты сможешь стоять на ногах и тебе будет не слишком больно, ты сможешь ходить, так и быть, мы отправимся в твой лес, — неохотно соглашается Денис, — но сейчас — домой. — Ты хуже тёти Розы, — делюсь наблюдениями и плетусь вниз по склону. — Ничего страшного, Миш, я это потерплю, — отзывается Денька, и мы не спеша возвращаемся домой мимо сухой дерезы, маслин и диких абрикосов. Мне даже поначалу не больно. Просто странно покалывают пятки и пальцы. Под коленями немного тянет, но, в целом, ничего. Больно становится, когда с холода я попадаю в тепло дома. Деня усаживает меня в кухне на стул, кутает в одеяло, приносит из ванной тазик и кипятит в чайнике на плите воду. — У тебя в машине в аптечке ничего нет? — спрашивает, возясь у плиты. — Ну, новокаин, лидокаин… — наливает кипятка в чашку с чаем, а затем в пустой таз. Я затягиваюсь и отрицательно мотаю головой. — Нет. Да меня это и не берёт. А что такое? Деня отставляет кипяток в тазу остывать, пихает мне в руки чашку с чаем и тянет в зал. — Ничего такого. Просто скоро будет очень больно, — пожимает плечами он, отбирает чашку, пристраивает на журнальном столике и раздевает меня догола, сразу запихивая под гору одеял, потом раздевается сам и ныряет ко мне, сгребая в охапку, прижимая вплотную. — Ты чего? — несколько недоумеваю, но вывернуться не пытаюсь. — Тебя надо согреть, — выдыхает Денька на ухо. — В горячую ванну нельзя, даже ноги в таз нельзя. Потому грею, как предписано. Выступать утром будешь. Сейчас лежи, грейся. Потом ноги тебе помоем и обработаем. Часто у тебя такие приходы случаются? — Периодически, — хмыкаю, зарываясь в подушку сильнее. — Не всегда именно такие, но бывают. — Это должно как-то лечиться, — говорит Деня, начиная растирать мне плечи и бок. — Ты ледяной, блядь. — Я не чувствую, чтобы мне было холодно, — пытаюсь убедить его, но куда там. — Мне похер, что ты чувствуешь, — чеканит он, по ощущениям, едва сдерживая ярость. — Я знаю, что чувствую я. Ты замёрз. Если тебя сейчас не согреть, завтра будет очень плохо. Так что лежи смирно и впитывай, блядь, тепло. — Ты злишься на меня, — замечаю негромко с улыбкой. — Нет, бля, я радуюсь, — язвит он, но не очень зло. — Я на секунду прикрыл глаза, а когда открыл их, ты, одетый во фланелевую пижаму, бодрой рысью через двор мчался к мосту, утопая в снегу по колено, на секунду, босиком. — Не драматизируй, — веду плечом под его прикосновением. — Я мог бы делать это по проезжей части… Денька тёплый, и в его объятиях я расслабляюсь. Будто даже легче дышать становится. А минут через десять начинает возвращаться чувствительность. Сначала ступни просто покалывает, потом начинает жечь, а потом становится действительно больно. Денис касается ладонью моего лба и хмурится. — Уже больно? — Откуда знаешь? — спрашиваю лениво, прикрывая глаза и облизывая пересохшие губы. Больно. Действительно больно. — Испарина, — говорит он с едва различимой улыбкой в голосе. — У тебя на коже проступил холодный пот, и сердцебиение сбилось. Тебе больно. Уж в этом я разбираюсь, поверь. — Не то чтобы совсем, — пытаюсь протестовать, но Денис выползает из-под одеяла, сдёргивает его в районе пяток и просто легко сжимает большой палец моей ноги. Я вою и прикусываю губу. — Больно? — уточняет он, хотя в ответе не нуждается. — Пожалуй, — еле выдыхаю, рассматривая близкие звёзды. Аж оглушает, бля. — Ну, ничего, — он протягивает мне руку, — вставай. Садись на край кровати, я приду сейчас. Он, как есть, голый — так и уходит, и возвращается буквально через минуту с тазиком. Вода в тазу больше не парует, но тепло от неё всё-таки исходит. — Опускай ноги, — командует Деня, а я только качаю головой. — Опускай ноги! Я не смогу вытащить занозы и осколки стекла, пока не смоешь кровь. Да, будет больно, но ты потерпишь. Деваться некуда — опускаю и прокусываю губу, чтобы не заорать вслух. Больно так, что перед глазами рассыпаются искры. Словно тысячи тонких длинных иголок впиваются в кожу и пронзают плоть. — Это ещё нормально, — Деня повязывает плед на бёдрах и устраивается на полу около таза, по-турецки скрести в ноги. — А сейчас будет по-настоящему больно, — запускает пальцы в воду и осторожно оглаживает ступни, пятки, подъём — всё, вплоть до порезов на косточке. Буквально за какие-то полминуты вода в тазу окрашивается в насыщенный тёмно-красный цвет, а комната пропитывается едким солоноватым металлическим запахом тёплой пряной крови. — О, чёрт, — выдыхаю, прикрывая глаза и облизывая губы. Голова кружится, как у пьяного. — Эй, — Денис касается мокрой ладонью моего колена. — Посмотри на меня, — требует, глядя снизу вверх. Я тоже открываю глаза, но только мотаю головой в ответ. — Если надумаешь падать в обморок, дай мне знать. — Всё не так плохо, как тебе могло показаться, — спешу заверить, но выходит как-то неубедительно. — Всё ещё хуже, — он бросает к себе на колени полотенце и, аккуратно подхватывая под щиколотки, укладывает поверх белой махры мои ступни. Ткань моментально окрашивается в светло-красный. — Мне так будет удобнее, — говорит Денька, поправляет очки и склоняется. Теперь я чувствую всё — каждую занозу, каждый порез, каждую царапину — это больно — когда он вытаскивает и с глухим звоном отбрасывает осколки стекла. Прикусываю губы. Пиздёж, конечно. Стекло — на самом деле, не так больно. Деревянные щепки — это куда как хуже, но я не жалуюсь. Только дыхание сбивается и тошнота подкатывает к горлу. Когда Денис заканчивает, я уже не сижу — лежу спиной на постели, прикусив запястье. Больно. — Побудь так, — говорит он, опуская мои ступни со своих колен, ненадолго уходит, прихватив таз, и возвращается, явно выплеснув из него воду. — Давай сюда, — перехватывает под коленями, потом под щиколотками, удерживая ноги над тазиком, и щедро плещет из бутылки перекись на раны. Не заорать помогают только зубы, плотно сжатые на собственном запястье. Не жжётся — нет, но больно так, что глаза лезут из глазниц. Шипящий с кровью антисептик стекает в пустой тазик. Капли гулко разбиваются о дно. — Всё-всё, — убеждает Денька. — Уже всё. Дальше будет легче, — промакивает ступни бумажным полотенцем, смачивает клочок ваты и проходится по ним спиртом. Каюсь: я ору. — Да твою ж мать! — шиплю сквозь зубы и запрокидываю голову, стараясь отдышаться. — Сука! Это же — не пулю самому себе из лопатки наживую, блядь! Это же всего лишь ноги! Какого хрена так?! — В ногах тоже есть нервные окончания, — замечает Денис, раскручивая тюбик. — Я сейчас обработаю твои пальцы и ступни, а ты постарайся полежать с вытянутыми ногами минут десять, не шевелясь, — просит он. — Будет больно. Эта штука печёт, но все твои ссадины, царапины и порезы обезопасит от попадания воздуха. — Ты собрался мне ноги БФ-ом залить? — отказываясь верить, спрашиваю я. — А у тебя есть другие варианты? — изгибает брови Денис, сдвигая очки на кончик носа. — Заклеить пластырем? — Нет, — тяжело выдыхаю, готовясь продолжить, но он морщится. — Но нужен же доступ кислорода, всё такое… — Ради всего грешного и праведного, Миша, заткни своё хайло, — брезгливо кривится Деня. — Вот, честно, терпеть не могу, когда ты, бля, умничаешь. Делаю, как попросили — затыкаю. Но, правда, ненадолго. Прищуриваюсь, глядя, как Денис возится, и стараюсь выбрать из словарно-матерного наиболее подходящие метафоры и эпитеты, дабы в полной мере выразить всю глубину испытываемых мной чувств и эмоций к этому доморощенному Айболиту. Делаю три глубоких вдоха. Считаю мысленно от десяти. Успокаиваюсь. Ну, ничего, пусть поиграется. — Ну, что, я соглашусь на это, — улыбаюсь, в зародыше задушив желание крыть матом Деню в полный рост. — Но… Что-то я не вижу на тебе белого халата. — Халата? — Денис скептически хмыкает, сдвигая очки на кончик носа, изгибает брови, скашивает взгляд снизу вверх, а потом очень больно выдëргивает осколок из пятки. — Мммм, сука! — вою, прикусывая губу. — Может, мне ещё чулки для тебя надеть и туфли на шпильках обуть? — язвит он. — Зачем туфли? — выдыхаю, утирая испарину со лба, и откидываюсь на лопатки. — Ты неправильный доктор. Может, вместо клея, лучше йодика, зелëночки, спиртика, бинтика? — Может, тебе еще сиську дать? — Денька улыбается, поймав мою волну, и всё напряжение куда-то исчезает; мне нравится говорить с ним цитатами. — Может быть, и лучше, но откуда я знаю, какая ещё хуйня взбредёт тебе в сонную башку? Вдруг попрёшься опять гулять, допустим, по карнизам, я не успею среагировать, а ты запутаешься в бинтах и убьëшься? Так безопаснее. — Оптимистично, — задумчиво хмыкаю я, сажусь на постели и отпиваю уже ощутимо остывшего чая. — Ты же понимаешь, что мы утром всё равно пойдём в лес? — Ну, ничего другого я и не ожидал услышать, — устало отзывается Денис, принимаясь обрабатывать мои ступни.