-7-

На улице достаточно морозно и относительно тихо. Северный ветер бросает редкие сухие снежинки в лицо, шуршит потемневшей листвой маслин и приносит отзвуки пения и музыки из деревни. Мы с Денисом, выйдя за калитку, не спеша бредём в направлении дороги к лесу, в обход моста. Ступни отзываются режущей болью на каждый новый шаг, и, как бы ни было смешно, теперь я понимаю, как чувствовала себя русалочка Андерсона. Хромаю, прикусывая губу, но молчу. Деня впереди всего на пару шагов, а какой-то дискомфорт всё равно ощущается. Будто он этой парой шагов говорит: «Видишь, ты слабее и медленнее, чем я. Надо было сидеть дома и не выёбываться». — Знаешь, — говорю, делая над собой усилие и догоняя его, — я тут подумал, — забираю сигарету и затягиваюсь, — надо бы в гости к Марии Сергеевне сходить. — Нахрена? — Деня аж притормаживает, поправляя сползшие очки. — Тебе дома не сидится? Ступни — одна сплошная кровавая корка. — Нахрена? — усмехаюсь, окидывая взглядом серебристо-белую гладь поля впереди; сухие снежинки, тихо шурша, оседают на блестящую наледь. — Ну, во-первых, я не видел её уже лет тринадцать. А во-вторых, пожилой женщине будет приятно, если мы придём и поздравим её с Новым годом, как её бывшие ученики. — Пиздишь, как дышишь, — улыбаясь, качает головой Денис. — А дышишь ты, сука, постоянно. — Не утрируй, — тоже улыбаюсь, ныряя под сливу, и по сугробам, пыхтя, выбираюсь к тропинке напрямик. — Я знал, что ты поймёшь. Мы же на одной волне. — Ага, «Дебил-FM» называется, — фыркает Денька, возводя обречённый взгляд к низкому серому небу. Гамлет блядский, чесслово. — Зачем ты задаёшь мне вопросы, на которые сам знаешь ответы? — хмыкаю, продолжая улыбаться. Вампирить мою энергию — дело бесполезнное и неблагодарное. И вообще, в эту игру можно играть вдвоём. Иногда не хуже шахматной партии получается. — Чтобы услышать твои, — пожимает плечами Денис. Нет. Всё-таки не шахматы это. Больше фехтование. Но мне нравится. — Я хочу навестить её и расспросить, что она слышала в ночь на первое января, — затягиваюсь и возвращаю Деньке сигарету. — Уж не знаю, приходила к ней полиция или нет, но пообщаться с нами она согласится охотно. Одинокая пожилая женщина, живущая на краю деревни. Ей не хватает общения. Вполне логично, что она захочет поговорить, и будет, думаю, весьма, весьма словоохотлива, а нам это только на руку. — Миша, — тянет Денис, состроив такую рожу, будто я его пиздецки заебал, и он при смерти от моей тупости. — Миша, не начинай. Ты не участковый, не полицейский, не следователь, не криминалист — ты менеджер. Занимайся-ка ты лучше своим делом, а полиция пускай занимается своим. Не надо лезть во всё это. Если ты хочешь к кому-нибудь в гости сходить, давай лучше в правление сходим. Нам надо найти председателя — хочется верить, что он уже протрезвел после Нового года — и расспросить этого жирного бесполезного борова, когда, блядь, в посёлке будет свет, — с каждым словом Деня всё больше заводится, розовеет щеками, и, кажется, стёкла его очков вот-вот покроются конденсатом от переизбытка эмоций. — Дом остывает, впереди морозы, гаджеты разряжаются. Ладно, зарядить, в принципе, телефон можно и в машине. Да, если надо, и генератор подключить можно, и удлинитель кинуть через крышу, и, на крайняк, я знаю, как минимум, пять фокусов с электрикой, которые не будут стоить нам ни копейки. Ну, это — если током не ебанёт, конечно, — очень стараюсь не ржать, наблюдая и слушая, но получается весьма хреново — больно хорош он, когда так митингует. — Но нашему председятлу совершенно не обязательно знать, что я такой, блядь, Кулибин. Пусть отрывает свою необъятную жопу от стула, пиздует к электрикам и как-то, сука, решает этот вопрос, мудак злоебучий! Ладно, наколоть дров я тоже могу, конечно. Отопление — то хуйня. А холодильник? В нём продукты! — Мороз на улице, — никак не могу перестать улыбаться, аж скулы болят, — выставишь на подоконник. Не думаю, что белки сожрут оливье. — Ты чего лыбишься? — наконец-то замечает он, нахмурив брови. — Не смешно это, блядь, нихуя. И не в оливье дело. Дело в принципе. Каждый должен делать что-то. Это равновесие. Это нормально. От салатов меня уже тошнит, но поматюкаться с председятлом — дело чести. Сидит там, гондон драный! Абсолютно бесполезный отросток! От аппендикса больше толку, чем от этого долбоёба! — Какой ты слабенький, — бля, мне так нравится, как он бесится, что не плеснуть соляры в пламя я просто не могу. — Сам накрошил, а теперь самого тошнит. А потом ещё на меня гонишь, мол, я хреново готовлю. — Я такого не говорил, — Денис моментально переключается, успокаиваясь. — А кто спрашивал, пробовал ли я сам свою шарлотку? — нет, милый мой, ты этот цирк развёл — не я — так просто соскочить не получится. Продолжай беситься. Продолжай, радость моя. Твоя злость очень недурна на вкус и весьма питательна. Кроме того, чем больше негативный выброс, тем выше терапевтический эффект. — Слушай, у тебя сексуальное настроение сегодня? — тормозя посреди тропинки, Деня поворачивается ко мне всем корпусом и улыбается милейшим оскалом Ганнибала Лектера за ужином с Уиллом Грэмом. — Ищешь, до кого доебаться? — Бог милостивый, — возвращаю ему улыбку; если ты думаешь, радость моя, что Ганнибал здесь ты, то ты явно льстишь себе, дорогой, — если я захочу до кого-то доебаться, мне особо искать не надо. Ты всегда под боком. — Заебись! — Денька шумно выдыхает, возводит мученический взгляд к небу и резко опускает руки в безысходности. Ёбаный актер, блядь, погорелого театра. Король драмы, сука, не иначе. Хотя нет, я польстил. Королева. — Ну, хочешь ты этого или не хочешь, мы всё равно пойдём к Марии Сергеевне, — абсолютно ровно, спокойно, не меняясь в лице, произношу я. — Сходим в магазин, купим… — задумываясь ненадолго, выбиваю сигарету из пачки и прикуриваю. — Что там обычно носят пожилым дамам: апельсины, мандарины, шоколад, шампанское, сыр, нарезочку, тортик — ну, чтоб как положено — и пойдём в гости. — Лады, — легко соглашается Денис, будто белый флаг выкидывает. — Но сначала мы идём в правление и нагибаем этого председятла, — ан-нет, показалось, как-то белый флаг уж больно подозрительно похож на трусы на древке… — А потом, под вечер, если ты так уж сильно хочешь, мы навестим Марию Сергеевну — без проблем, — врагу не сдаëтся наш гордый осёл… — Ты мне другое скажи, ты со своими ступнями этот весь марафон долбоебизма выдержишь? — Конечно, выдержу, — хер ты, Деня, угадал. Ослы сбиваются в стада. Почему ты думаешь, что я менее упрямый?.. Он только выдыхает и отмахивается, но уже без этого своего излишнего драматизма и театрального пафосного выебства. Мы спускаемся по тропинке вдоль железной дороги, обходим заброшенный пустующий дом, молодую абрикосовую поросль, и доходим до развилки тропинки. Я останавливаюсь, прислушиваюсь, раскинув руки, и прикрываю глаза. Деня на пару шагов впереди, но тоже тормозит, оглядываясь на меня. — Отдохнуть хочешь? — интересуется участливо, окидывая меня обеспокоенным взглядом. — Нет, — мотаю головой, а потом киваю в противоположную сторону. — А что там? — А ты не помнишь? — Денис улыбается и возвращается ко мне. — Коллектор, труба, речка Вонючка. Если пройти по этой тропинке вперёд, мы выйдем к заброшенной фабрике, только с обратной стороны. Там обветшалые цеха, большая площадь, сторожка, но там всё закрыто. А зачем тебе? — Не знаю, — пожимаю плечами, схожу с тропы, останавливаюсь, поглубже вдыхаю и осматриваюсь. — Нам нужно вернуться на ту поляну, где мы нашли девушку. Я хочу отыграть ситуацию. Если она очутилась в новогоднюю ночь так глубоко в лесу, значит, она откуда-то сбежала. Не думаю, что из посёлка. Логично допустить, что из посёлка она бежала бы на мост, на трассу — может, кто-то остановится, может, люди услышат крики — но никак не в лес, тем более, босиком, в одном платье. Я думаю сбежала она из какого-то лесного домика где-то в чаще, в глуши, поэтому и хочу понять, откуда. Если пойму направление, возможно, смогу найти остальных или домик. Пока не знаю. — По поводу этого, — замечает Денька, спускается со склона, подает мне руку и тащит вперёд через молоденькую поросль под высоковольткой. — Тебе это не показалось странным? Гематомам на теле девчонки было уже, как минимум, несколько дней. То же самое могу и о большинстве ссадин сказать. Кровь на них запеклась. Думаю, её похитили раньше, не в новогоднюю ночь. И руки. Ощущение, что она прятала лицо в сгибах локтей. Кожа на предплечьях рассечена. Очень похоже на хлыст, оказавшийся в руках долбоёба. Исключительно глупый садизм и неправильно рассчитанная сила удара. Урона много, толку мало. — Откуда такие познания? — хмурюсь я, стараясь продраться через терновые заросли. — Бля, всю рожу исцарапал! — У каждого есть хобби, — судя по голосу, Денис улыбается. — Я думал, твои хобби — электроника, радиотехника, компьютерные игры, шахматы и комиксы, — не могу смолчать. — Ну, как у любого нормального айтишника. — Ага, и шибари, — с коротким смешком сообщает, и, кажется мне, всё-таки издевается. — А ещё косплей иногда, но исключительно определённый, под настроение и в очень узком кругу. — Что? — охуело останавливаюсь и тут же получаю еловой веткой по харе. — Денис, блядь! — Перед собой смотри, — усмехается он. — И Денис — не блядь. Денис — чисто по взаимной и вечной любви, которая длится, в лучшем случае, до утра, — останавливается, моментально серьëзнеет и жестом предлагает мне заткнуться. — Ты что-то слышишь? Тормознув, выбираюсь из-за заснеженной сосны и тоже прислушиваюсь. В лесу тихо. Слышно, как шелестят сухие снежинки, как поскрипывают вековые деревья под порывами ветра, но на этом всё. — Пока нет, — качаю головой и глубоко вдыхаю — кровью не пахнет. — Меня почему-то никто не зовёт. Обычно они зовут меня, а сейчас тихо. Возможно, мы пока просто слишком далеко. — Невозможно, — качает головой Денис и присаживается на дубовую корягу. — Это та рощица, те дубы, а вон там тропинка, — кивает он вперёд. — Место правильное. Куда дальше, Сусанин недоделанный? — Хорошо, — соглашаюсь я, обхожу дуб и встаю у поросших мхом, присыпанных снегом корней. — Это место я выбрала себе могилой. Здесь я решилась умереть. Откуда я пришла? — Прибежала, — бухтит Денис по ту сторону дерева и щёлкает зажигалкой. — Заткнись и не сбивай меня, — шикаю на него, расстёгиваю куртку и расшнуровываю ботинки. Деня, поскрипывая снегом, обходит дуб и останавливается за моей спиной. — Могу я спросить, что ты делаешь, придурок века? — очень ядовито и злобно интересуется он. — Хочу поймать атмосферу, — скидываю куртку, снимаю ботинки и вручаю всё это ему. — Нет, ты всё-таки ёбу дался, — заключает Денис с тяжелым выдохом. Снег обжигает холодом ободранные ступни, кровь, проступающая сквозь повязки, пачкает его в тускло-красный цвет. Не больно. Вообще не больно. Просто… Никак. Переминаюсь с ноги на ногу и киваю сам себе. На миг прикрываю глаза, раскидываю руки и делаю глубокий вдох, затем размыкаю ресницы и кружусь, пытаясь поймать направление. — В новогоднюю ночь я каким-то чудом выбираюсь из подвала, сарая — неважно — помещения, в котором меня удерживают, — начинаю негромко, сканируя поляну взглядом, но не видя — перед глазами какое-то полуподвальное сырое помещение, матрас на полу, кровавые пятна, окна под потолком… — Я не знаю, где нахожусь, потому что привезли меня сюда с завязанными глазами, либо без сознания. Снаружи глубокая ночь, кругом непролазный незнакомый лес. Скорее всего, я выбиралась шумно и меня слышали. И первое, что я решаю сделать — бежать. Почему на мне только вечернее платье?.. — На тебе вечернее платье, но оно новое, оно не отутюженное, — подаёт голос Деня позади, разрушая к чертям картинку перед глазами. — Было видно, как оно лежало сложенным в коробке. Остались складки. Если женщина собирается на корпоратив какой-нибудь, неважно, на любое мероприятие, её одежда будет наглажена. Она не ехала на корпоратив и одета была не в платье. Это платье ей принёс похититель. Он заставил её переодеться. Скорее всего, он забрал обувь и одежду, в которой она была изначально. Девушка выскочила в одном платье и босиком на мороз, потому что ничего другого у неё не оставалось. — Ты мне очень мешаешь, — крайне раздельно говорю я. — Я пытаюсь тебе помочь, — бубнит Денис за плечом. — Деня, ты безмерно, просто непередаваемо мне поможешь, если сейчас заткнёшься и не будешь пиздеть под руку, — тяжело выдыхаю, обречённо возводя взгляд к верхушкам вековых сосен. — Я хочу понять её мотивы. — Какие мотивы? — раздражается Денис, отшвыривая окурок. — Перепуганная похищенная девчонка, которая чудом выбирается из места, где её заперли в новогоднюю ночь, в лютую метель. Мотив у неё один — сбежать от этих чокнутых. Она и бежит в том, в чём вылезла. А куда бежать, если лес кругом? Куда угодно, лишь бы подальше. Ты думаешь, она знала, где находилась, где дорога, где посёлок? Я думаю, она не знала ничего, а времени на то, чтобы понять, у неё не было. Естественно, при ней не было ни телефона, ни документов. Если бы я кого-то похищал, в первую очередь, забрал бы сумку, а после избавился бы от телефона и документов. — Деня, — начинаю крайне спокойной, тихо и раздельно, — я тебя очень сильно, прямо сильно очень, прошу: замолчи! — всё-таки рявкаю, не выдерживая. Глубоко вдыхаю, подставляю рожу колкому морозному ветру и с минуту просто стою в тишине, дожидаясь, пока выровняется сердцебиение. Ветер свистит в ветвях деревьев, бросая пригоршни снега прямо в лицо. Морозом обжигает голые плечи. Мне не больно. Я просто не чувствую ступней. Они все покрыты кровавой коркой. — Чтобы сбежать, я выбивала окно или, может быть, деревянную дверь сарая ногами, — говорю, не видя всего, что меня окружает, видя правильную, нужную мне картинку, на которую настроен. — У меня было, в среднем, от получаса до часа с небольшим. Я не чувствовала боли. Болевой шок держал, потому я так быстро бежала. У моего похитителя нет собаки, иначе он бы пустил её по следу, и меня бы поймали сразу. Я рванула, куда глядели глаза, скорее всего, по какой-то тропинке либо по лесной дороге, — выдыхаю, мотаю головой и оглядываюсь на Деньку. — Надо найти тропинку или лесную дорогу, которая ведёт отсюда. — Куда? — подаёт голос за спиной Денис, мгновенно выкидывая меня из ночного леса в реальность. — Ты можешь заткнуться или нет? — рычу на него я. — Так ты ж сам заговорил, — раздражëнно бросает он. — Что в твоей башке?.. — Ладно, — снова настраиваюсь, чётко осознавая только одно: если он ещё раз вякнет, я просто его задушу. — Здесь я выбилась из сил. Если я решила умереть, откуда я прибежала? — поднимаюсь выше, осматриваясь, и вижу хорошо заметённую снегом тропинку меж сосен да рябин. — Сюда! — бегом спускаюсь по склону. Денька припускается следом и орёт в спину: — Ты притормозить, сука, не хочешь?! И обуйся для начала! Миша! — Не сбивай! — бросаю, не оглядываясь, с трудом пробираюсь вперёд по снегу, утопая в нём по колено, на что-то наступаю и, взвыв, подаю на задницу. — Да твою ж мать! Деня оказывается рядом, хмурится, буквально за шкварник поднимает меня из снега и, хорошенько встряхнув, присаживается на корточки. — Ну, ты прямо, блядь, красавчик, — резким рывком выдирает из моей пятки осколок бутылки, выпрямляется и застывает на расстоянии вдоха, глядя в глаза. — Вмазать бы тебе. Мне похуй на твой отыгрыш и всё, что с ним связано. Или ты сейчас обуваешься, или наше чудесное путешествие в страну дегенератов заканчивается прямо на этом месте. — Ты ставишь мне ультиматум? — усмехаюсь, скептически изгибая бровь. — Если я ставлю тебе повязки, то я тебе ставлю и ультиматумы, — печатает он, судя по глазам, начиная закипать, достаёт из кармана платок, перевязывает мне пятку и кидает ботинки под ноги. — Сейчас же обулся! Не зли меня, Миша. Не испытывай судьбу. — Какие мы грозные, — посмеиваюсь, но ноги в ботинки всё-таки запихиваю. — Вопиющая безответственность и кошмарная антисанитария, — бухтит он позади, а я уже направляюсь вперёд, ныряю под сосновые лапы, склонившиеся от снежной тяжести, выхожу к одиноко стоящему кусту шелюга и останавливаюсь у старого затёртого указателя. — Что я тебе говорил? — улыбаюсь, кивая на облезлую стрелку. — Это дорога, и она куда-то ведёт. Девчонка в стужу рванула по самому свободному пути через лес. Она не знала, что это место — заметённая грунтовка. Разворачиваюсь, делаю глубокий вдох, прикрывая глаза, и переключаюсь, снова оказываясь в зимнем ночном лесу. Где-то грохочут салюты. От снега светло, почти как днём. Иду вперёд, местами притормаживая там, где снежный покров слегка нарушен. Под новым слоем выпавшего снега это почти незаметно. — Здесь я свернула, — поворачиваю у развилки, направляясь к озеру, — здесь бежала по берегу, споткнулась о корягу, упала… Упала, — произношу, видя всё это, медленно присаживаюсь на корточки и запускаю пальцы в снег, ломая тонкую ледяную корку. Несколько минут пошарив, зажимаю в ладони что-то холодное и твёрдое, улыбаюсь и протягиваю Денису руку. На коже тает снег, облепивший золотую серёжку. — Вторая такая была в её ухе, — говорю, поймав его взгляд, и поднимаюсь. — Мы на правильном пути. Если допустить, что бежала она минут сорок мимо озера. — Нам прямо, — говорит Деня, кивая куда-то вперёд меж сосен и молоденькой дубовой поросли. — Там, впереди, осенью мужики лес валили. Это вторая дорога к фабрике, но ею уже лет сто никто не пользуется. Она давно заросла. — Миша! — раздаётся откуда-то со стороны обледеневшего озера приглушённый женский крик, и я жестом рекомендую Денису заткнуться. — Миша! Неужели ты нас не слышишь?! Миша!!! — Минутку, — говорю Деньке и по сугробам ползу к берегу, пыхтя и проваливаясь в снег. Останавливаюсь на холме над склоном, окидывая взглядом покрытую льдом и снегом гладь внизу, покусываю губы и уже разворачиваюсь, собираясь уйти. Нет там ничего. Островок посреди озера, сосны на берегу, холмы и ложбинки, ивы надо льдом. — Миша! — оглушительно орут мне вслед, да так, что, кажется, от этого крика снег осыпается с сосновых веток. Замираю, плавно разворачиваюсь, делаю глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и цепляясь за ёлки да молоденькие осинки, начинаю быстро спускаться. Подошва ботинок скользит по наледи, я оступаюсь и с оглушительным матом сначала лечу кубарем, снося на своём пути ни в чём не повинный дубовый молодняк, небольшие камни да зазевавшихся белок, а потом уже просто еду на жопе. — Куда тебя херы несут, инвалид, блядь?! — злобно орёт позади Денька, явно за мной не успевая, матерится и чем-то хрустит. В целом, эффект стада лосей в весеннем лесу в период гона достигнут… — Миша! — орут из центра озера. Резко останавливаюсь, цепляясь за ствол осинки, отплëвываюсь от снега с сухой листвой, поднимаюсь, силясь отдышаться, упираюсь ладонями в колени и вижу посреди озера девушку. Она, как две капли воды, похожа на ту, которую мы нашли в лесу: светлые волосы, светлые глаза, средний рост, на вид ей лет двадцать с небольшим, только платье другое. Это не наша. Это другая девчонка. — Миша, — зовёт она и манит меня к себе. — Иди сюда, — и, клянусь, голос у неё какой-то русалочий, какой-то сирений. — Иди к нам. Я делаю глубокий вдох, киваю и иду. Денис позади орёт что-то, шуршит листвой, наверное, запутавшись в ветвях маслины, с треском ломает берёзки… Я не слышу. Голос девушки практически забивает посторонние звуки. Они все доносятся, как через плотный слой ваты. Выдыхаю и осторожно ступаю на усыпанный снегом лёд. Корка под подошвами ботинок, кажется, опасно трещит, но это удаётся успешно игнорировать. — Где вы? — спрашиваю, решительно направляясь к девушке. — Где мне найти вас? — Оглянись, — раздаётся за спиной, и я резко поворачиваюсь на звук. Позади ещё одна девчонка. Блондинка, стройная, молодая, голубоглазая. Только платье в васильках. Картина та же — лицо разбито, руки с обломанными ногтями покрыты кровавой коркой, колени тоже, на ногах багровые полоски гематом, на запястьях синяки. Вздрагиваю, рвано выдыхаю и чувствую, как тошнота подкатывает к горлу. Или это просто ком?.. Дышать тяжело. Меня трясет — и это не от холода. — Миша! Миша! — девичьи голоса сливаются в неразборчивый гул, и я уже не понимаю, сколько их. — Найди нас! Освободи нас! Миша! — Сколько вас? — бестолково кружусь, выхватывая взглядом ещё одну девушку, ещё, и ещё — они все сходятся к центру озера. — Где вы? Как мне вас найти? Что он с вами сделал? — сердце так заходится, что, кажется, грудак проломит, башка кружится, и я плюхаюсь на колени, слыша отчëтливый треск льда. — Где вы? — в белый пушистый снег падает несколько первых капель крови из носа. — Так громко, — качаю головой, утираясь тыльной стороной ладони. — Вас так много и вы такие громкие. Говорите по очереди. Я так лучше понимаю. Где мне вас найти? Очередным порывом ветра со льда под коленями сдувает позëмку, и я вижу не только трещину, но и девушек под ледяной коркой. Резко отшатываюсь, подскакивая на ноги, и оглядываюсь. Они везде. Повсюду. Там, подо льдом, как русалки. Стучатся ладонями в корку, улыбаются, некоторые машут. Все они в синяках и царапинах. Все похожи, как одна. Их волосы и платья развеваются в тёмной озёрной воде. Нормально вдохнуть не получается, и я, облизывая сохнущие губы, отступаю до тех пор, пока не впечатываюсь спиной Дене в грудь. — А ну иди сюда, придурок века! — рявкает он, за шкирку утаскивая меня на берег. Кидает в руки куртку, стоит только оказаться в относительной безопасности, и окидывает злым взглядом. — Они там, — до меня доходит не сразу, но доходит. — На острове посреди озера, в самом озере. Деня, мы сейчас стоим на братской могиле. — И ты тоже ляжешь в неё, если мы сейчас же не уберëмся, — заметно бесится он. — Ты себя видел? У тебя кровь из носа хуячит, как вода из неисправного крана. Тебе надо отдохнуть. — Нет, — мотаю головой, резко подскакиваю и подаюсь к озеру, — мне надо рассказать Серёге. — Стоять, быстрый, блядь! — Денис перехватывает меня за ворот свитера и едва не душит. — Погоди. Мы ещё не разобрались во всём. — Но, — указываю на озеро, откашлявшись. — Нет, — качает головой он. — Домой, отдохнуть, привести себя в порядок, разобраться во всём, а потом уже рассказывать Серёге. Он — не я. Он тебе не поверит так просто.