-8-

— Тебе не кажется, что мы где-то просчитались? — спрашиваю, сидя в кухне и наблюдая, как Деня перевязывает мне ноги. — В смысле — просчитались? — он заправляет край бинта, убирает хлоргексидин и цинковую мазь, выпрямляется и окидывает меня вопросительным взглядом. — В здравом, — пожимаю плечами, закуриваю и вытягиваюсь на стуле. — У меня есть ощущение, что мы… — задумываюсь, ненадолго умолкаю и покусываю фильтр, — что я просчитался. Мы дошли до озера, а надо было дальше. Да, теперь мы знаем, где место погребения. Допустим, даже количество жертв вскоре будет мне известно. Остаётся вопрос: где он их удерживает? Ну, и ещё у меня есть вопрос, но он лично к тебе. Кофе сваришь? — Это и есть твой вопрос? — улыбается Деня, уходит к плите и начинает возиться с туркой. — Нет, мой вопрос в другом, — затягиваюсь, выдыхаю дым в потолок и закидываю ноги на соседний стул. — Я постоянно говорю «он», а ты каждый раз в разговоре используешь множественное число. Почему? — Я не знаю, — продолжает улыбаться Денис, лезет в тумбу и выуживает оттуда зефир с карамелью. — Вполне логично предположить, что похитителей несколько. В паре проще работать — это во-первых. А во-вторых, сам посуди: это не просто банальный садизм, не думаю, что даже сексуальное насилие. Каждое его похищение, если судить по внешнему виду жертвы, которую нам посчастливилось застать живой — это постановочная картина. Скажи мне, зачем ему её переодевать, зачем наряжать, зачем усложнять всё? Гораздо легче просто убить. Но нет. Ему так неинтересно. Он не испытывает морального удовлетворения и эстетического удовольствия, а это для него важно. Он одевает их, как кукол. Он закрывает какой-то гештальт, но, помимо прочего, всё это рассчитано на зрителя. Спектакль без зрителей теряет всякий смысл. Это представление для того, кто работает с ним в паре. — С чего ты взял? — докуриваю и давлю окурок в пепельнице. — Мы с тобой пока даже не знаем, сколько вообще было жертв, не знаем, кто они, откуда — ничего не знаем о способе убийства. Ты судишь только по тому, что одна из девушек, на момент своего бегства, была одета в вечернее платье? — Ты дурак, — говорит Денька, бухнув передо мной чашку кофе. — Там восемь ложек сахара, я не колотил — знаю, сладкого не любишь. Это чтобы мозги тебе включить. — Не хочешь объяснить, почему я дурак? — хмыкаю, отпиваю и едва не давлюсь. На удивление мерзкая, приторная дрянь. — Ну, как же — почему? — улыбается Деня крайне добродушно. — Включаем дедукцию. Я понимаю, что она либо есть, либо её нет, но включаем. Мысленно вернись в тот лес на момент обнаружения девушки. Вспомни: изначально у неё были уложены волосы? Уложены в причёску. Да, пока она бегала по лесу, всё рассыпалось и растрепалось, но лак на волосах остался. Её причесали. Дальше —парфюм. Это тебе пахло морем и чайками, не мне. Я не думаю, что он настолько стойкий и так сильно въелся в кожу. Не знаю, сколько дней она провела в заточении, но явно не один. И вишенка на торте, конечно, платье. Платье не из дешёвых. Платье было заказано, вероятнее всего, по почте. Пришло оно в коробке. И всё в этой игре хорошо, всё ладно, в принципе, всё понятно. Но в этот раз он куда-то поторопился. Во всяком случае, я так думаю. Он наряжает жертв, делает из них фарфоровых куколок, знаешь, таких жутковато-прекрасных, которые стоят на полках в антикварных магазинах. Он не нагладил платье, только потому, что торопился куда-то. А ещё я уверен, что украшения на жертве были не её. — А чьи? — отпиваю кофе и чувствую, как от сладости сводит челюсть. — А вот в этом нам и следует разобраться, — хмыкает Деня, пожимая плечами, и тоже отпивает из своей чашки. — Давай судить так, — предлагаю, закуриваю и отодвигаю чашку подальше, — цепочка с инициалом из золота — это не дешёвая бижутерия, она не копейки стоит. Серёжка, которую я нашёл в снегу, тоже золотая. Я могу допустить, что он, в принципе, нормально зарабатывает, может позволить себе одевать жертв, обувать, но золотые украшения для каждой — это слишком необоснованные траты. — Украшения были куплены не для них, — Денька тоже закуривает, закидывает мои ноги себе на бёдра и накрывает ступню ладонью. — Я думаю, он отыгрывает сцену, закрывает гештальт — именно из этого вырисовывается его типаж. Ты же знаешь, они все одинаковые, все серийные убийцы мыслят исключительно по одному шаблону. — Если бы это было так, их было бы гораздо проще поймать, — с невесёлым смешком отзываюсь, мотнув головой. В исколотых, разодранных ступнях растекается тепло, и от этого будто даже в сон клонит. Странное ощущение — тянет. Словно Денька вытягивает боль. — Их ловят, потому что однажды они ошибаются, — состроив нечитаемую мину, просто произносит он, затягивается и едва ощутимо поглаживает мои ступни сквозь повязки. — Однажды все ошибаются. В случае нашего убийцы и его компаньона, думаю, один — конченый садист, зато второго эта составляющая интересует мало. Один —наставник, второй — ученик. Золотые украшения взяты наставником у кого-то из женщин, которые, в своё время, нанесли ему психологическую травму. Я не знаю, кто это — сестра, мать, жена. Но, подозреваю, этой женщины уже нет в живых. Живая бы заметила исчезновение своих украшений. Я не настаиваю на том, что мои умозаключения — это истина в последней инстанции, но думаю, что мало в чём ошибаюсь. — Нам надо вернуться в лес и прогуляться дальше, чем мы зашли в этот раз, — упрямо повторяю, притягиваю к себе чашку Дениса, а ему отдаю свою. — Ну, это уж точно никак не сегодня, — он усмехается и отпивает, причём, зараза, ничуть не меняется в лице, глотая этот мерзкий кофейный сироп. — Сегодня мы идём в правление, оттуда — в магазин, а из магазина — в гости к Марии Сергеевне. Хочешь в лес — пойдём завтра. На сегодня, думаю, для твоих ног и так достаточно. Дорога до правления почему-то занимает больше времени, чем я рассчитывал. Деня был всё-таки прав: ноги ноют, усталость сказывается и постоянная боль выматывает. Но это ничего. Стиснув зубы, прихрамывая, я всё-таки иду, стараясь шагать с Денисом в ногу. В самой деревушке гораздо более оживлённо, чем на нашем хуторе. Сосенки во дворах и около них наряжены, по просёлочной дороге бегают дети, с ними перекатывается колобкообразный рыжий щенок, в нескольких домах довольно громко поют под гармошку. Я останавливаюсь посреди улицы, глубоко вдыхаю свежий морозный воздух, напитанный ароматами хвои, печного дыма, свежего домашнего хлеба и Денькиного парфюма, и улыбаюсь, прикрывая глаза, заодно впитывая звуки, воскрешая в памяти давно забытые образы. — Ты чего? — Деня хлопает меня по плечу, легонько встряхивая. — Опять словил что-то? — Нет, — только больше расплываюсь в улыбке, глядя на него. — Знаешь, обонятельная память, наверное, чуть более долговечна, чем слуховая. Я просто это сочетание звуков и запахов помню, и сразу в памяти всплывают картинки из детства. Мы посевать ходили? — Ходили, — улыбается Денис, сворачивая в переулок у большой нарядной сосны возле колонки. — Ещё что вспомнил? Пëстрая шумная орава мелкоты, пробегая мимо нас, перебрасывается снежками. Провожаю их взглядом, склоняю голову набок и прикрываю глаза. — Разорванная куртка, ободранные колени, снег в трусах, — смеюсь и закуриваю. — Не напомнишь мне, что это было? — Конечно, напомню, — Денька забирает у меня сигарету, затягивается и улыбается. — Нам было лет по четырнадцать, наверное. Фабрику только закрыли, а склон от леса там очень крутой. Ты, может, помнишь? За деревней есть луг. Мы обычно гуляли там, на месте разрушенных старых хат. От двора остался только колодец и, местами, фундамент. Мы с тобой любили там гулять. Там очень просторно, летом, кажется, звёзды так близко, что можно коснуться рукой, а зимой, когда с деревьев облетает листва, оттуда открывается чудесный вид на фабрику внизу. Так вот, когда нам с тобой было по четырнадцать, именно в новогодние праздники, мы возвращались домой через лес и, конечно, завернули на наше место поиграть в снежки. И когда я говорил тебе: «Миша, не лезь на склон! Миша, там скользко! Миша, ты не выберешься!» — слушал ты меня? Конечно, нет. Конечно, Миша ведётся на «слабо», как ребёнок, а я потом уже и сам не рад. — Я плохо это помню, — признаюсь честно, забираю у него сигарету и затягиваюсь. — Зато хорошо помню, как с матюками кубарем летел со склона, рассыпая вокруг себя конфеты и пшеницу, снося на своём пути молоденькую поросль сирени и акаций — и на этом всё. А где затормозил хоть? — Да под забором, собственно, — тяжело выдыхает Деня. — Итог нашего приключения — разорванные джинсы, разодранная куртка, разбитые колени, изодранные ладони, рассечëнная бровь. Когда тётя Роза увидела нас — таких красивых, всех в кровяке, в снегу, в грязи — честно говоря, я думал, она тебе ещё что-нибудь разобьёт. Но, на удивление, нет. Зато каникулы, после этого чудесного полёта, спасибо травматологу, у тебя продлились ещё на полтора месяца, и я уверен, что ты этого тоже не помнишь. — Нет, — отзываюсь, стараясь нащупать нужное воспоминание, но нахожу только пустоту. Мы доходим до перекрёстка, я окидываю взглядом старые липы, скамейки, колонку и забор вдоль дороги. Поворачиваюсь к Денису и улыбаюсь: — Здесь торговали молоком и сливками, — не спрашиваю — утверждаю. — Еще мёдом летом. — Точно, — кивает он. — А чуть дальше по улице была остановка городского автобуса. — Так странно, — с грустной улыбкой замечаю, скользнув подушечками пальцев по липовой коре. — Как из прошлой жизни, — осматриваюсь и киваю влево. — Нам туда? Насколько я помню, здание правления там. Прислушиваюсь к какому-то странному хоровому ору и морщусь, переводя снова взгляд на Деньку. — Ну, я думаю, если бы ты не помнил, где именно оно находится, то по крикам бы нашёл, — кивает он, усмехаясь. — Идём. Раньше сходим, раньше выйдем. Имей в виду: приятного в этом визите будет мало. — Я тебя умоляю, — фыркаю, выбрасывая окурок в старую урну под ивой, — пьяным председателем меня не напугать. Впрочем, совсем скоро я понимаю, что заблуждался, и дело тут вообще не в председателе. Само строение правления оказывается достаточно старым большим прямоугольным домом с открытой верандой. Около него три собачьи будки, скамейки во дворе и колодец с журавлём. Чуть поодаль есть ещё несколько непонятных каких-то хозяйственных построек без окон, а с противоположной стороны — дом самого председателя, но туда мы не заходим. Проходим мимо, вдоль забора, и сворачиваем во двор. Снег здесь расчищен кое-где, во дворе оглушительно лают собаки, мечутся и верещат дети, а на веранде, на ступеньках, буквально у самого входа в правление, явно что-то происходит. Там столпились около десяти женщин, все они орут, причём одновременно, но каждая — о своём. Понять, чего же им всем нужно, у меня так и не получается. Деня делает шаг в сторону, закуривает и жестом предлагает мне пройти дальше. — Подожди, я думал, ты со мной, — хмурясь, непонимающе поглядываю на него. — Э, нет, — улыбается он, хитро-хитро, как лис, аж ямочки на щеках проступают, а в зелёных глазах за стеклами очков пляшут черти, — меня здесь помнят ещё с прошлого отключения электроэнергии и централизованного водоснабжения. Я тут на всю деревню прославился. Зачем же мне все овации? Пусть и тебя, так сказать, запомнят в этих краях. Иди-иди, я тут в сторонке покурю. Или тебе слабо? — Мне слабо? — медленно произношу, прищурившись. — Деня, это ты зря. — Бля, ведёшься, как в двенадцать, — театрально возводит взгляд к низкому небу он. — Давай-давай, иди, — и разворачивается, явно теряя к происходящему всякий интерес. Переключается на девочку под яблоней. Ребёнку, наверное, лет семь. Может, пять. Я плохо определяю детский возраст. Малышка тянется погладить здоровенного пса, но, когда тот подаётся ближе, она отшатывается, оступается и плюхается на задницу, моментально начиная реветь, краснеет лицом. Пушистый сенбернар, тут же настораживается, подходит ближе к ребёнку и лижет её в щёку. Деня присаживается рядом, треплет собаку по холке, поправляет на девочке шапку и протягивает ей на ладони конфету, причем так, будто только что вытащил её у малышки из-за уха. Мелкая мгновенно расцветает в улыбке и перестаёт реветь. Я хмыкаю и думаю, что нужно спросить у Дениса, когда это он научился таким фокусам. Впрочем, всё это прекрасно: дети, собаки, деревенские пейзажи — но надо возвращаться к менее приятным вещам. Делаю глубокий вдох и переключаюсь с происходящего во дворе на происходящее на веранде. — Четыре дня допроситься не могу! — орёт старуха в синем платке, размахивая клюкой. — Пятый день пошёл, Витька! Имейте совесть, в конце концов!!! Дороги замело, Саша пьяный лежит! Я еле из дома выбралась! Кто мне снег лопатить будет?! — Ивановна, хорош орать! — слышу и, протиснувшись меж женщин, наконец-то, могу узреть председателя во всей его красе. Что же, всей его красы, наверное, килограммов сто восемьдесят. И всё это — при росте метр шестьдесят пять. Я не знаю, как он перемещается, но визуально этот мужчина напоминает чем-то плод любви Колобка и крота из сказки о Дюймовочке. Он абсолютно лысый, у него маленькие тёмные прищуренные глаза, нос картошкой и пухлые губы. Все его многочисленные подбородки чудесным образом ложатся прямо на грудь, и именно от груди там и начинается живот, который выглядит так, как будто внутри двойня, а то и тройня, и председателю, край, завтра-послезавтра рожать. В общем и целом — просто мужчина моей мечты. И, что характерно, голос его полностью соответствует его внешнему виду — такой же мерзкий, писклявый и противный. — Ты думаешь, только Сашка твой пьяный лежит?! — меж тем продолжает вопить, как истеричная роженица при виде пьяного акушера, «мужчина моей мечты». — Да в таком состоянии уже вся деревня четвёртый день!!! Протрезвеют и разгребут! Не ори! — Виктор Семёнович, — чудом вклинивается вторая женщина чуть помоложе, — полный холодильник еды! Света нет! Всё портится! Кругом топлю дровами, ребёнку воду грею в тазу! — Я говорю ещё раз: Паша пятый день в запое! — брызжа слюной и багровея еблом, орёт председятел. — Протрезвеет — будет свет! Он сейчас в таком состоянии, что его военный духовой оркестр не поднимет!!! Как ты мне предлагаешь его поднимать, Лидка?! — А мне почём знать?! — орёт в ответ Лидка — видимо, нервы тоже начинают сдавать. — Ты председатель, а не я! Разбирайся!!! — Слушайте, бабы, — закипая, пищит он, — вас десять, а я — один!!! — Еле отгавкался, — заканчивает за него старушка в красной дублёнке. — У меня ветром орех в сто пятьдесят втором завалило прямо на мой участок! — вопит тётка лет сорока. — Забор покосился! Невозможно калитку открыть! — Да поймите вы, в конце концов! — рявкает этот прекрасный принц — мечта всех дам от шестнадцати до девяносто пяти, а может, и не только дам… — Не могу я размножиться делением и везде всё решить одновременно!!! Ну, это он зря. Вообще, с одной стороны, хорошо — такое не должно размножаться. А с другой — судя по уровню его интеллекта, размножение делением — это как раз-таки вполне его. — Уважаемый, — пытаюсь пробиться через гул недовольных женских голосов я, поднимаясь на ещё одну ступеньку. — Прошу прощения, уважаемый, — снова делаю попытку обратить на себя внимание, но куда там?.. Бабушка с клюкой очень уверенно отодвигает меня вбок, едва не сталкиваясь с крыльца. Но я же упёртый, поэтому обхожу старушку и протискиваюсь мимо доски объявлений ближе к председателю. — Уважаемый Виктор Семёнович, — ловлю его за плечо как раз в тот момент, когда он, отмахиваясь от женщин, как от назойливых мух, всячески пытаясь выбраться из их тесного круга, щемится обратно к дверям правления. — Тебе ещё чего, щенок?! — перехватывает он меня за запястье холодной липкой ладонью. Даже вздрагиваю, морщась. На редкость мерзкий тип. Иной раз, прикосновения призраков приятнее. — При всём уважении, — сделав над собой усилие, всё-таки говорю, медленно отцепляя его руку от своего запястья. — Я из тридцать четвёртого по Абрикосовой, и света у меня нет уже два дня. Я всё понимаю, Новый год, но, возможно, Вы в состоянии уже принять какие-нибудь меры? — Слушай, ты! — начинает он, багровея рожей. — Слушай, щенок ты из тридцать четвёртого, иди-ка ты на хер отсюда! Не видишь?! Без тебя проблем хватает! На секунду меня перемыкает. Это ощущение, сродни которому бывает, когда на тебя выворачивают ведро ледяной воды. Такого хамства в моей жизни не было очень, прям, вот, очень давно. В мозгах что-то гулко щёлкает, а красная пелена застит глаза. Я стою в состоянии глубокого ахуя, смотрю на эти полтора метра в прыжке и думаю, что ещё секунда, ещё секундочка — и я его багровым круглым ебалом расшибу дверной косяк. И не то, что в лице не поменяюсь — даже далёкого задушенного писка Совести не услышу. Медленно поворачиваясь, делаю глубокий вдох. Мне просто интересно, слышал это Деня, или нет. И тут, по выражению его лица, я понимаю: слышал. Денис, подпирающий спиной угол какого-то из хозяйственных строений во дворе, очень медленно сдвигает очки на кончик носа, склоняет голову набок — и, я клясться готов, в этот момент в его глазах вспыхивают зелёные искры. Глубокоуважаемый председатель силится протиснуться мимо меня и одновременно оттолкнуть старушку с клюкой, размахивая руками, как ветряная мельница, не вписывается в поворот, оступается и, снося деревянные резные перила веранды, вылетает с полутораметровый высоты прямо в сугроб. Кто-то из женщин ахает, кто-то матерится, кто-то орёт: «Вызывайте скорую!» — а я стою и не могу отвести взгляда от лица Дениса. Тот улыбается, медленно возвращает очки на прежнее место, стряхивает пепел и снова зажимает сигарету в уголке губ. На истеричные вопли, крики и ругань, из здания правления, наконец-то, вылетает какой-то помятый, на вид весьма подпитый молодой человек, обдаёт меня чудесным амбре из запаха селёдки под шубой и трёхдневного перегара, смотрит округлившимися глазами на столпившихся тёток и торчащие из сугроба ноги председателя, и спрашивает перепуганно: — А что у вас тут произошло? — Божья кара за хамство, — спокойно отвечаю я, закуриваю, и спускаюсь по ступенькам. — Вы-то «скорую» вызывайте, милейший, а то треснулся он хорошо. Там точно перелом. Может, сотрясение. Хотя последнее — спорно. Не уверен, что там есть, чему сотрясаться. — Да как же?.. — выдыхает молодой человек. — А кто ж теперь?.. — А у меня другой вопрос, — всё-таки притормаживаю на последней ступеньке и улыбаюсь. — Когда приступит к исполнению непосредственных своих обязанностей его заместитель? — Ну, так завтра, наверное, — с трудом находится парень, перед этим издав с десяток трудноописуемых звуков. — Вот, значит, завтра и встретимся, — улыбаюсь я. — Хорошего дня. Бабы позади продолжают шуметь, собаки гавкают, дети пищат, а я, не оглядываясь, направляюсь к Денису, ждущему меня у калитки. — Как ты сделал это? — сразу же спрашиваю у него шёпотом. — Что сделал? — Денька улыбается хитро-хитро. — Как ты уронил его? — орать шёпотом — очень неблагодарное занятие, но мне похер. — Ты же что-то сделал! Я же видел! — Тебе показалось, — продолжает улыбаться Деня, выходя за калитку. — Ты же видел, я даже близко не подходил. — А тебе не надо подходить близко, — качаю головой, окидывая его взглядом. — Ты посмотрел — и он упал. — Я не волшебник, — усмехается Денис, по-шутовски раскланиваясь. — Я только учусь. Идём в магазин. Скоро начнёт темнеть. Сухими снежинками шелестит и играет ветер, подхватывает, кружит в воздухе и пригоршнями швыряет в лицо. В деревне не горит ни один фонарь. Только на окнах некоторых домов виднеются свечи. Тихо-тихо, смеркается, дым из печных труб давит к земле. Мы с Денькой спускаемся к железной дороге и идём вперёд по шпалам, передавая друг другу сигарету после двух затяжек. — Тот фокус в правлении, — начинаю я после недолгого молчания, которое лично мне кажется звенящим и напряжённым. — Где ты взял конфету? — Это магия! — с притворным возмущением бросает Денис, потом сбавляет шаг и, поймав за запястье, заставляет меня тормознуть, заглядывая в глаза — так и застываем на расстоянии выдоха. — Ты совсем не помнишь, — грустно улыбается он, утверждая — не спрашивая. — Привычка с детства. У меня в кармане всегда найдётся пара конфет. В детстве, когда падал сахар, у тебя начинались дикие головные боли, до тошноты просто. — Я помню, — выдыхаю медленно, стараясь сложить обрывки воспоминаний в кучу. — С тех пор, я всегда ношу с собой конфеты, — пожимает плечами Денька. — Ты уехал, а привычка осталась. — Я не помню, — улыбаюсь, встречаясь с ним взглядом, — Ричи Тозиер тоже повсюду таскал с собой ингалятор? — На что ты намекаешь? — Деня улыбается только шире. — На нашем мосту хрен нацарапаешь что-то. Хотя слово «Хуй», между вторым и третьим пролётом, вписалось, как влитое. Где-то вдалеке гудит поезд, ветер свистит в ветвях растущих на склонах абрикосов. — Ты пессимист или оптимист? — тоже улыбаюсь так, что скулы сводит. — Похуй, — выдыхает Денька, наклоняясь ближе, — машинист всё равно увидит пару дебилов на рельсах, — поправляет мою шапку и протягивает смоляно-чëрное пушистое перо с каким-то бензиново-зелëным отливом. — Тоже фокус? — хмыкаю, забирая пёрышко. — Просто ветер, — пожимает плечами Деня. — Там тропинка, — кивает он налево. — Давай уйдём с рельсов. — Давай, — соглашаюсь легко, незаметно поднося пёрышко к носу. Чëрный пух пахнет дымом, мандаринами и свежестью — сигаретами и парфюмом Дениса.