-9-

К вечеру совсем холодает. Мы выходим из магазина под сухие пушистые снежинки с пакетом для Марии Сергеевны и двумя стаканами кофе, и не спеша идём вниз по улице вдоль заброшенных домов, пустующих дворов, густо поросших абрикосами и сливами. У засыпанного колодца под высоковольткой я останавливаюсь и какое-то время стою на развилке. Деня, немного ушедший вперёд, оборачивается на меня. — Что случилось? Ты устал? Отдохнëм? — спрашивает он, отпивая из своего стакана. — Не знаю, — всматриваюсь в густо поросший кустарниками двор перед собой, но в темноте почти не получается толком ничего разглядеть. — Не могу воскресить в памяти, — пожимаю плечами я. — Цветущий май, черемуха… — задумываюсь, прикрывая глаза — картинки кружатся, но ни одну не удаётся ухватить за хвост, — как будто что-то ещё. Соловьи? Соловьи после грозы, — хмурюсь, поймав пронзительный взгляд зелёных глаз. На миг кажется, они светятся в темноте. Но это всего миг. — Соловьи после грозы, — улыбается Денис, утвердительно кивая. — И? — тянет выжидательно. — Я не помню, — помолчав недолго, выдыхаю с облачком пара и отпиваю своего кофе. — Закат золотисто-персиковый? На горизонте совсем рыжий. Капли росы на сирени? Запах помню, — хмурюсь, прикрывая глаза; воспоминания всплывают не вполне последовательно. — Запах. Я помню, чем пахли твои волосы. Сладким шампунем, отцовским одеколоном, ландышами, сиренью и сигаретным дымом. Помню, как у тебя румянцем скулы заливает и щеки, когда ты нервничаешь. Помню, как гулко бьётся у тебя сердце, — размыкаю ресницы и с улыбкой смотрю на него. — Что мы делали в этих сиреневых кустах? — Гуляли, — пожимает плечами Деня, закуривает и медленно направляется вниз по дороге. — Идём. Уже совсем стемнело. Вдруг Мария Сергеевна спать скоро ляжет, а тут мы явились? Неприлично ходить поздно в гости. Прикусываю губу, морщусь, но всё-таки догоняю его и забираю сигарету. — Ты как будто расстроился, — замечаю тихо, затягиваюсь и выдыхаю сигаретный дым в морозный воздух, чувствуя, как быстро сохнут губы. — Что-то случилось там, в саду, в этом воспоминании? — Нет, — грустно улыбается Денис, отрицательно мотнув головой. — По сути — ничего. Постоянно что-то случается, Миш. — Ты расстроился, потому что я не помню чего-то, что для тебя было важно, — не люблю констатировать, но приходится. — Знаешь, — хмыкает Денька, забирает у меня сигарету и тоже затягивается. — Память каждого человека устроена по-своему. У кого-то это пыльный старый чердак, у кого-то — библиотека с картотекой, у кого-то — дворец в Палермо. Думаю, я знаю, как выглядит моя память, но это вообще не годится для живых людей. А твоя? — Не могу сказать, — забираю у него сигарету, тоже затягиваюсь и возвращаю. — Возможно, это библиотека, — говорю, не видя тёмного переулка и заметëнной снегом дороги на окраине деревни, — старая, школьная, знаешь, в которой книги с пожелтевшими страницами, запах пыли и времени. Где-то далеко, за её дверью, шумят дети, звенит велосипедный звонок, июньский ветер таскает по баскетбольной площадке лепестки чайных роз и тополиный пух, приносит с собой запах свежескошенной травы и жасмина. У тебя на левом колене шрам, потому что две недели назад ты упал с велика, синие шорты, белые носки, кеды со звёздами, тенниска… — улыбаюсь и вижу всё это, будто стою меж рядов пыльных парт. — От солнца на щеках веснушки — они у тебя появляются в конце марта, а волосы быстро выгорают, и к началу июня становятся светлыми-светлыми. Летняя практика. Ты таскаешь книжки в этой библиотеке. Я на верхних ступеньках лестницы снимаю нагромождения макулатуры со стеллажей. Кругом пыльно, на полу вёдра с водой. Наталия Ивановна перебирает картотеку. Учебный год окончен. Окна открыты настежь, радужным тюлем гардин играет тёплый летний ветер. На западе только начинают клубиться грозовые облака. Мы в самом конце библиотеки, и, в принципе, нас не слышно. Первый этаж. Если выбраться через окно, можно незаметно покурить и вернуться тем же путём, — улыбаюсь, чувствуя, как кожу на щеках щекочет тёплый ветер, а не обжигает мороз. — Мы должны убирать, но, вместо этого, ты, сидя на полу, листаешь мифы Древней Греции, а я вслух читаю Петёфи, стоя на лестнице. Наталия Ивановна заваривает нам чай, и впереди ещё целое лето, и солнечные зайчики скачут по полу и стенам, играют в твоих волосах, бликуют стёклами очков. И ты откладываешь свои мифы под парту, вытягиваешься на полу, улыбаешься, подкалываешь, протягивая руку, в шутку цитируя Шекспира — и я смеюсь, стоя под потолком на чёртовой шаткой стремянке. А где-то во дворе смеются дети, и ветер таскает тополиный пух, сбивая по уголкам на библиотечных подоконниках, и все ошибки у нас ещё впереди, и всё ещё хорошо, и нет ощущения, что тринадцать лет безвозвратно, абсолютно бессмысленно проёбаны. Наверное, так выглядит моя память, — выдыхаю, мотнув головой, и отгоняю воспоминание, — с этой старой библиотекой, картотекой, Наталией Ивановной, тобой, с солнечными зайчиками в волосах, с запахом отцветающих чайных роз, жасмина, старых книг, пыли, бергамота, приближающейся грозы и сигаретного дыма. Наверное, так. Я никогда не задумывался. — Ты помнишь, — медленно, почти по слогам произносит Денька, ошарашено глядя на меня, и всего на секунду, на какое-то мгновение кажется, что не было этих тринадцати лет, что он такой, каким я помню его в свою последнюю зиму здесь. Но это — секунда. За неё очень сложно уцепиться. Выдыхая дым в морозный воздух, медленно покачивая пакетом, направляюсь вперёд, а Деня так и остаётся позади меня на два шага. Дальше по улице домов становится ещё меньше, а лес подбирается ближе к дороге. Пара белок перебегает её, совершенно нас не пугаясь. — Иногда я думаю, — говорю, скользя кончиками пальцев по полуразрушенном забору вокруг пустоши, которая раньше была чьим-то домом. — Иногда думаю — и не понимаю, как можно было просрать всё это. Почему так получилось? Мы же с тобой были как единое целое. Почему ты позволил мне разрушить всё это? Почему позволил уехать? Почему не поехал со мной? — Ты не позвал меня, а я не стал напрашиваться, — просто отвечает Денька, догоняя меня, и есть в его голосе какие-то странные, незнакомые нотки. — Каждый человек имеет право выбора, Миша. Ты свой выбор сделал. Я на тот момент был уверен, что не вправе подталкивать тебя к чему-либо, да и сейчас эта уверенность никуда не делась. Каждый человек сам принимает решения и сам потом отвечает за их последствия. Мы пришли, — кивает на калитку впереди. — Нам сюда. Калитка тихо скрипит, пропуская нас во двор. Я останавливаюсь на тропинке и делаю глубокий вдох, как перед прыжком в воду. Мы с Деней переглядываемся. Не уверен, что собираюсь говорить женщине, которую не видел около пятнадцати лет. Денька молча сжимает моё плечо, кивает и одним взглядом говорит: «Всё у тебя получится. Я же рядом». На миг прикрываю глаза, протягиваю руку к дверному молотку и стучу. Через пару минут за дверью слышится звук шагов и раздаётся узнаваемый, хоть и постаревший женский голос: — Кто там? — Мария Сергеевна, добрый вечер, — начинаю я через дверь. — Это Миша Зорин из девятого «А», выпуск десятого года, помните? Дверь с тихим скрипом открывается, и на пороге возникает сильно постаревшая, но всё ещё узнаваемая Мария Сергеевна с подсвечником в руке. У неё, как и прежде, ухоженные руки со светло-розовым маникюром, химическая завивка, но теперь на седых, не крашеных волосах, и ещё очки в тонкой золотистой оправе. А глаза за стёклами такие же, какими я их помню, и улыбка всё та же — знакомая. — Боже, это Вы? — улыбается Мария Сергеевна. — Конечно, я Вас помню, Зорин. Проходите, — она отступает, пропуская нас внутрь, — раздевайтесь. Чаю выпьете? — Да, спасибо, — я пристраиваю свою куртку на вешалке, жду, пока Деня скинет свою, и мы следуем за Марией Сергеевной по тускло освещённому коридору. В её доме пахнет корицей, домашним печеньем, цветочными духами, и, мне почему-то кажется, ладаном. Не люблю этот запах. Он не предвещает ничего хорошего. Бросаю короткий взгляд на Дениса и понимаю, что он тоже его ощущает. Мария Сергеевна проводит нас в кухню, и я вовремя вспоминаю про пакет. — А это Вам, — говорю, протягивая его ей. — Миша, да не стоило, — начинает Мария Сергеевна, но пакет из моих рук всё-таки забирает и выгружает его содержимое на стол, затем ставит чайник, выкладывает печенье и конфеты, в целом — суетится. — Как вы вообще здесь оказались, спустя столько лет? Я думала что больше не увижу вас. — Ко мне тут Серёга на днях заходил, — начинаю я «издалека», логика прямая, как трамвайная рельса, — Смирнов, помните? Ну, рыжий такой, веснушки, футболист, на первом этаже окно разбил. — Помню, конечно, — улыбается Мария Сергеевна. — Я думала, он уедет отсюда навсегда, а он вернулся и стал участковым. Я с ним тут как раз на днях виделась. — Тоже заходил вас с Новым годом поздравить? — прикидываюсь идиотом я. — Нет, — выдыхает Мария Сергеевна и молчит недолго — чайник, закипая, свистит на плите — она встаёт и начинает возиться с чашками. — Смирнов заходил по другой причине. Хотя, да, он всё-таки ни грамма не изменился — каким был разгильдяем в школе, таким и остался. Но мы отвлеклись от темы. Я спрашивала, какими судьбами вы здесь оказались, не имея в виду конкретно свой дом. Пятнадцать лет прошло. Думала, уже и не увижу вас. — Я хотел отдохнуть от городского шума и суеты, — нагло вру, совершенно не стыдясь этого, — и приехал в деревню. Мы отметили Новый год, выпили, а тут утром Серёга зашёл. Я, честно, тоже был очень удивлён тем, кем он стал. Он говорил, Вы ему звонили накануне, будто шумел кто. Мы забеспокоились, решили проведать Вас, С Новым годом поздравить. Вы же здесь совсем одна, почти на окраине. — Знаете, я уже и не рада, что позвонила ему, — говорит Мария Сергеевна, подавая чашки на стол, и принимается резать торт. — Приехать он приехал, — выдыхает, помолчав немного, и поджимает тонкие сухие губы, — да толку? Спустя почти четырнадцать часов? Они с Арефьевым, напарничком его, просто выставили меня помешанной старухой. Пришли и говорят: «Мария Сергеевна, мы опросили соседей, никто ничего не слышал, Вам померещилось», — произносит она, подвигая печенье с тортом поближе к нам. — Угощайтесь, пожалуйста. Почему вы ничего не едите? — Спасибо, Мария Сергеевна, — улыбается Деня. — Вы нам лучше расскажите, а случалось уже подобное раньше? — Да, — вклиниваюсь я. — Такое уже бывало? Вы часто слышите шум по ночам? — Поверьте мне, — женщина снова поджимает тонкую губу, опускает взгляд, и беззвучно размешивает сахар в своём чае, — живя здесь, на отшибе, я очень много чего слышу и вижу, особенно ночами, но мало кто верит мне и мало кто слышит меня. Скажем так: есть люди, которым выгодно выставлять меня местной сумасшедшей, делая вид, что ничего не происходит. Но мне-то известна правда. — Какая правда? — решаю уточнить я, сразу хватаясь за такую возможность. — Меня здесь давно не было. Я понятия не имею, что происходило в этой деревне тринадцать лет. — Тринадцать лет — слишком долгий срок, Зорин, — на выдохе произносит Мария Сергеевна, отпивает из своей чашки и выпрямляется на стуле. — Дело в том, что практически всех жителей деревни я знаю, как облупленных. Знаю, кто чем дышит, кто чем зарабатывает на жизнь, у кого с кем интрижки — я знаю о них всё, потому что или они, или их дети, или внуки выросли у меня на глазах. Но дети почему-то, вырастая, забывают, а я о детях, которых учила, помню всё. Тот же самый Смирнов слушать меня не хочет, потому что, если меня слушать, ему придётся работать, а он всегда был лентяем. И Виктор Семёнович, председатель наш, не может на Смирнова повлиять, потому что такой же лентяй. Я к нему ходила недавно из-за проблем со светом, заодно решила поговорить о Серёже, но Виктор Семёнович успешно игнорировал меня, как и многих жителей деревни. Что касается конкретно моего случая, ему это просто невыгодно. — Что Вы имеете в виду? — не совсем понимаю я. — В этой деревеньке у каждого есть свои маленькие тайночки и большие тайны, — едва заметно улыбаясь, говорит Мария Сергеевна, поднимается из-за стола, открывает окно и достаёт из кармана платья серебряный портсигар. — Вы не против? — она прикуривает тонкую сигарету, а Денис очень тихо шипит мне на ухо: — Закрой рот — простудишься. У меня случается когнитивный диссонанс. Как-то всё это не хочет укладываться в моей голове. — Что Вы имеете в виду? — приходит на помощь Деня, и его голос заставляет меня включиться, возвращаясь в реальность. — Какие тайны могут быть у жителей этой деревни? — подаю голос, пока мозг переваривает картинку: Мария Сергеевна с сигаретой. — Она же совсем маленькая. — Здесь у каждого есть свои скелеты в шкафу, — пожимает хрупкими плечами она, выдыхает дым и стряхивает пепел в хрустальную пепельницу, — или в палисаднике, допустим, под розами, или в колодце. Понимаете ли, в чём дело… Чем меньше деревенька, чем меньше в ней жителей, тем больше вероятность, что твои скелеты выпадут из шкафа в самый неподходящий момент, или кости под розами решит раскопать соседская собака, или кому-то взбредёт в голову почистить старый колодец… — Простите, Мария Сергеевна, мы не совсем понимаем, — тихо говорит Деня. — Вы бы не могли выражаться чуть конкретнее? — спрашиваю я. — Что Вы хотите услышать, — осведомляется она, раздавливая сигарету в пепельнице. — О вопиющей безответственности и непрофессионализме нашего председателя? О странных наклонностях его бухгалтера и секретаря? О безалаберности и лени нашего участкового и его заместителя? О том, что всё разворовывается и продаётся? Что именно интересует Вас, Зорин? — Вы говорите, здесь шумно по ночам, — каким-то чудом нахожусь я. — Такие глобальные вопросы, как безалаберность и лень нашего председателя, меня интересуют мало. Я тоже сегодня имел удовольствие с ним познакомиться. Омерзительнийший тип из всех омерзительных, которых приходилось встречать за тридцать лет жизни, а встречать мне их приходилось немало. Вот, он как раз меня совершенно не беспокоит. А Вы здесь совсем одна, и ночами не пойми, что здесь творится. Вот это меня беспокоит сильно. — Я очень ценю Ваше беспокойство, но не думайте, что для него есть поводы, — говорит Мария Сергеевна, отпивая чая. — Да, здесь по ночам шумно, частенько по старой дороге к заброшенной фабрике машины катаются после полуночи, бывает, шумят в лесу, но для меня это угрозы не представляет. Я всю жизнь прожила здесь и привыкла к подобному. Если бы в новогоднюю ночь шум был привычным и естественным, то даже не стала бы звонить Смирнову. Но это не была подпитая молодёжь, не были ссорящиеся супруги, не были случайные парочки, заехавшие отдохнуть на природе. Это был совершенно иной шум. Я отчётливо слышала женский крик. Кто-то звал на помощь. Я даже хотела пойти на голос, но, скажите пожалуйста, что я — одна, посреди ночи, абсолютно безоружная, в таком возрасте — могу сделать? Чем я могу помочь? Мне давно не тридцать, не сорок, и, увы, уже даже не пятьдесят. Я стара, и, к сожалению, ничем не могу помочь, даже если очень сильно этого хочу. — Мария Сергеевна, — осторожно начинаю я, — Вы прекрасно выглядите и… — Зорин, прекратите! — несколько раздражённо обрывает меня она. — Пятнадцать лет назад я терпеть не могла лести. Почему Вы считаете, что сейчас что-то изменилось? — Извините, — виновато произношу я, опуская взгляд — как в детстве, чесслово. — Продолжайте, пожалуйста. — Да, — подаёт голос Денис. — Расскажите нам о той ночи. Что Вы слышали? — В новогоднюю ночь молодая женщина звала на помощь, — говорит Мария Сергеевна, снимая очки и убирая на край стола. — Но, так как я ещё не настолько сумасшедшая старуха, насколько сумасшедшей считают меня Смирнов, Арефьев и Виктор Семёнович с его волшебным секретарём Толенькой, трезво оценив ситуацию, поняла, что помочь ничем не смогу, потому позвонила в участок, а после снова вышла на улицу, но, к тому времени, крики уже прекратились. — А до этого такое уже случалось? — спрашивает Деня. — Вам уже доводилось слышать что-то подобное? — тоже влезаю я. — Нет, — Мария Сергеевна качает головой, и её седые кудри красивым каскадом рассыпаются по плечам, переливаясь серебром в тёплом сиянии свечей, — раньше подобного не случалось. — Послушайте, — обращаюсь к ней я, ближе притягивая к себе салфетку. — Пожалуйста, дайте ручку. Я оставлю Вам свой номер телефона. Думаю, что до четырнадцатого пробуду здесь. Если Вас кто-то побеспокоит или Вы услышите снова нечто подобное, пожалуйста, не стесняйтесь — в любое время звоните. Уж не знаю, чем там занимается Серёга, есть ли у него время, но я живу достаточно близко к Вам и всегда смогу прийти. — Спасибо, Мишенька, — улыбается Мария Сергеевна. — Вообще спасибо, что зашли. Я очень рада вас видеть. Я оставляю ей номер, мы допиваем чай и, вежливо простившись, уходим. Уже выйдя за ворота и закурив, мы с Деней останавливаемся друг напротив друга и переглядываемся. — Мне сразу не понравился этот председатель, — говорю ему я тихо. — Уж больно мутный он какой-то. Ты не хочешь сходить в правление? — Так мы же уже были сегодня днём, — очень хитро улыбается Денька, а на дне зелёных глаз вспыхивают едва заметные искорки смешинок. — А я предлагаю сходить ночью, — пожимаю плечами и под скрип сухого снега направляюсь вверх по дороге. — Когда в правлении никого не будет, никто не будет нам мешать, мы сможем всё осмотреть. Он крайне неприятный — тип этот. И что это за постройки там, во дворе? Что внутри? На сараи не похожи, окон нет. Что там? — Миша, — Денис затягивается, покусывает фильтр и едва заметно улыбается уголком губ, — Виктор Семёнович не подходит под наш портрет. Гипотетически, наш серийник эстет, который, в некотором роде, наслаждается диссоциальным расстройством. Он им не страдает — он наслаждается, — выдыхает дым в морозный воздух и ловит на ладонь несколько снежинок, — но он прекрасно мимикрирует. Он создал себе идеальный образ — не прикопаешься. Думаю, он очень щепетильный, даже, я бы сказал, занудный, потому образ создавал тщательно и продумано. Он любящий муж, внимательный отец, примерный семьянин. Он состоялся на работе и в личной жизни. Он педант до мозга костей, потому у него везде порядок, иначе спалился бы он уже давно. А теперь просто пораскинь мозгами и скажи: Виктор Семёнович подходит под этот психологический портрет? — Нет, — брезгливо морщусь я. — Но у него есть секретарь. Концепция наставника и ученика. — Ты сейчас тычешь пальцем в небо, — качает головой Деня, раздавливает окурок в снегу и поворачивает налево у колодца под высоковольткой. — Идём сюда, срежем через сливовый сад, — он тащит меня за рукав по заснеженной дороге меж лугов — как в детстве. — Я не думаю, что председатель и его бухгалтер — это наша парочка. Уж больно они несуразные. Считаю, ты ошибаешься. Нам стоит искать дальше. — Нам стоит сходить дальше по лесной дороге, — настаиваю я, останавливаюсь на краю заснеженного поля и смотрю вдаль — туда, где лес щетинится высокими соснами и виднеются трубы старой заброшенной фабрики. — Нам нужно дойти дальше. Думаю, там будут ответы. — Думаю, тебе на сегодня уже хватит хождений, — издевательски коверкая голос, в тон отвечает Денька. — Мы сейчас придём, обработаем и перевяжем твои ноги, поужинаем — и ты ляжешь спать. День и так был слишком тяжёлым. Я устал, а ты — в три раза больше. Боль выматывает. — Но… — делаю попытку я. — Не нокай, — чеканит Денис, перехватывает меня за рукав куртки и тащит за собой, как телка на привязи. — Домой, отдыхать.