-10-

Как выясняется, мы всё-таки забыли самое основное, и свечей дома нет, как, собственно, и света. — У меня где-то были, — говорит Денька и уходит в свою часть дома, — поищу. Я подхватываю огарок в подсвечнике и пытаюсь вспомнить. Когда-то, очень давно, у нас с тётей Розой на такие случаи был запас, но никак не получается воскресить в памяти место его хранения. В чулане вроде бы нет, в подвале, скорее всего, тоже. В сарай бы не отнесли. Единственным вариантом остаётся чердак. Ступни ноют нещадно, но, прикинув, что огарка мне хватит ненадолго, а освещать площадь чем-то надо, делаю глубокий вдох и поднимаюсь на чердак. Дом без Дениса кажется совершенно другим, каким-то пустым, чужим и даже немного враждебным. Я знаю, как скрипит в нём каждая половица и ступенька. Останавливаюсь на лестничном пролёте между первым и вторым этажом, и слушаю, как ветки шелковицы скребут по стёклам, как шелестит сухой снег снаружи. Кажется, дом впитывает звуки. Ключ в замочной скважине жалобно скрежещет, и старая дверь, возмущённо скрипнув, всё-таки поддаётся. Застываю на пороге и делаю глубокий вдох. Здесь всегда пахло иначе — всегда, сколько я себя помню. Сейчас к привычному запаху трав и сосновой пыльцы примешиваются затхлость воздуха, пыль и что-то ещё, смутно знакомое. Тусклый свет с улицы пробивается сквозь слуховое окно. Тени от пушистых снежинок, кружась, медленно плывут по полу. Пристраиваю подсвечник на старой швейной машине и прикидываю, откуда начинать поиски. Вокруг слишком много барахла: ящики, коробки — подписанные и нет, сундуки, моя старая гитара, баскетбольные мячи, спиритическая доска, книги тётушки Розы, мамины полотна. Отодвигаю одно из них и добираюсь до ближайшего сундука. Сдуваю с него пыль, открываю и осторожно освещаю содержимое. Губы сами собой растягиваются в улыбке. Внутри фотоальбомы, выпускные ленты, какой-то засушенный букет, старая кожанка и шлем, мотоперчатки, набор струн, коробка с углями, мои школьные табеля и белый свитер крупной вязки. Осторожно вынимаю его, рассматривая узор. Я помню его, но он не мой. Наклоняюсь, утыкаюсь лицом в мягкую шерсть и делаю глубокий вдох. Это свитер Дениса. И курточка со шлемом, и перчатки — это всё принадлежит ему. Я помню, что он вытворял под мостом. Как не убился — для меня до сих пор загадка. Картинки воспоминаний всплывают перед мысленным взором, будто это было вчера. Каскадёр грёбаный. Складываю его вещи на полу и лезу глубже в сундук, какой-то частью сознания всё-таки цепляясь за вопрос: «Почему они у меня?» В принципе, ничего странного в этом нет. Двери у нас никогда не закрывались, мы бегали друг к другу, как к себе домой. Логично, что у меня полно его вещей. Другое странно — почему тётя Роза не вернула их Денису. Убираю в сторону наши выпускные ленты с колокольчиками и добираюсь до фотографий. Девятый класс. У Деньки царапина на щеке и ссадина на локте, лисья улыбка и искры в глазах. У меня разбитые казанки, отросшие волосы и совершенно дурацкий взгляд — наверное, увидел кого-то неживого. Школьный фасад за нашими спинами ещё старый. Одноклассники совсем дети. Я не помню фамилий половины из них, и не уверен, что все они ещё живы, а настраиваться, чтобы проверить, не хочется. Дальше обнаруживаются фотки с Нового года. Я помню, как тётя Роза шёлкала нас старым фотоаппаратом. В зале стояла ёлка почти до потолка. На снимке мы с Денисом валяемся на диване валетом. На Деньке именно этот белый свитер из сундука и мягкие домашние штаны. Очки сдвинуты на кончик носа, волосы взъерошены, в руках какой-то журнал, а нога в белом носке покоится у меня на груди. Я, впрочем, немногим лучше — тоже взъерошенный, сонный, помятый, с чашкой какао и книгой, явно недовольный тем, что тётка решила сфотографировать нас. Есть ещё фотки во дворе, в гараже, я под шелковицей с гитарой, Деня на абрикосе — это лето после девятого класса. У него ободранные колени, счëсанные ладони, ссадины на предплечьях и широкий росчерк царапины на икре. Как ни пытаюсь, не могу вспомнить, из-за чего. Может, снова изображал из себя каскадёра без экипа. На самом дне сундука всё-таки нахожу две коробки свечей и мой старый песенник. Строки давно расплылись, чернила сожрало время, аккордов почти не видно. Улыбаюсь, поднимаюсь с пола и кое-как добираюсь до гитары в углу. Возвращаюсь на прежнее место, устраиваюсь спиной к дверному проёму, по-турецки скрещивая ноги, и принимаюсь бренчать, пока догорает огарок свечи в подсвечнике. Гитара расстроена ужасно, фонит, струны с отвычки впиваются в подушечки пальцев. Я почти забыл, как это делается. Раньше были мозоли, было легко. Прикрываю глаза и пробую пробренчать знакомую мелодию. — Мой самый пьяный в мире гость, — раздаётся за спиной из дверного проёма, и в голосе отчетливо слышна улыбка, — я жду тебя вторые сутки, оставь за дверью предрассудки и прислони к комоду трость, — Денька улыбается и подпирает спиной дверной косяк, глядя на меня сверху вниз. — Давно ты там? — решаю уточнить, полностью поворачиваясь к нему. — Достаточно, — хмыкает, направляясь ко мне и оставляя в пыли следы. — А почему ты остановился? Продолжай. — Нет, — качаю головой, поднимаюсь с пола и убираю гитару обратно в угол. — Это всё — детство. Я разучился. Пальцы отвыкли и аккорды забылись. — Ну, да, — Деня поднимает с пола шлем и убирает обратно в сундук. — Это всё — детство. Всё забылось. — Где твой байк? — спрашиваю, склоняя голову набок, глядя, как по лицу Дениса плывут тени от пушистых снежинок, пролетающих за окном. Возвращаюсь на прежнее место и принимаюсь трамбовать вытащенное обратно. — Нет больше байка, — разводит руками он. — Всё это — детство, — улыбается, умышленно копируя интонацию. — Всё забылось. Я разучился. — Заберёшь вещи? — киваю на аккуратную стопку возле сундука. — Нет, — улыбается Денька, протягивает руку и помогает подняться. — Пусть остаются у тебя. Так я знаю, что у меня ещё есть повод сюда возвращаться. Ты свечи нашёл? — А, да, — отзываюсь — и как будто всё наваждение разом стекает с меня. — Ну, так идём вниз, — хмыкает Денис, подхватывает коробки с пола и тянет меня прочь с чердака, — обработаем тебе ноги и приготовим что-то на ужин. — Ты у меня сегодня ночуешь или у себя? — спрашиваю, пока мы спускаемся по ступенькам. — У меня скоро экзамен, помнишь? — говорит он невесело, даже будто немного виновато. — Надо уйти к себе, сделать кое-что. Ты же не против? — Конечно, нет, — отзываюсь, хромая в кухню и думая, что лично мне это даже на руку. — Учись, студент. Пока он будет учиться, я смогу сделать то, что нужно лично мне. Если Денька останется на ночь, провернуть это у меня точно не получится. Замешиваю хлеб и, пока он печëтся, нарезаю салат. Деня маринует мясо и выглядит настолько погружëнным в себя, что меня это беспокоит. — Что с тобой? — решаю попытать счастья, прикуриваю и, устроившись на столешнице рядом, протягиваю ему сигарету. Руки у Дениса заняты, потому он затягивается, не забирая, выдыхает дым и отрицательно мотает головой. Очки соскальзывают на кончик носа. — Ничего, всё хорошо, — улыбается, но меня не проведёшь. — Поговори со мной, — прошу тихо, лёгким движением возвращая его очки на переносицу. — Просто волнуюсь, — тяжело выдыхает он, снова затягивается и перекладывает стейки на тарелку. — Экзамен этот сраный мне покоя не даёт. — Даже я знаю, что у тебя всё получится, — улыбаюсь, заправляя прядь чëлки ему за ухо. — Ты же всё знаешь, у тебя феноменальная память. В мире мало того, чего ты не можешь. — А если я не хочу? — Денис остаётся непривычно серьёзным. — Сам теперь не понимаю, надо мне это, или нет. И это состояние неопределённости бесит меня. Я всегда знал, чего хочу. Всегда, Миш. А теперь не знаю. — Моё мнение интересно? — решаю уточнить, затягиваюсь и выдыхаю дым. — Говори, — на грани слышимости отвечает Деня, бросив непривычно долгий взгляд на мои губы. — Тебе нужно попробовать, — пожимаю плечами я. — Если поймёшь, что не хочешь сдавать — просто разворачивайся и уходи, — снова ловлю его взгляд и хмурюсь. — В чём дело? — Дай затянуться, — просит Денька, и, мне кажется, его глаза за стеклами очков на миг вспыхивают какими-то колдовскими зелёными искорками. — На, — протягиваю сигарету, скользнув по столешнице ближе. — Не так, — он непривычно, совсем грустно улыбается и делает шаг ко мне, застывая меж разведëнных ног. — Что, если я хочу поцеловать тебя? — Ты потом пожалеешь, — произношу быстрее, чем понимаю, какие слова слетают с губ. — Я так и думал, — Денис усмехается, моментально становится прежним и уходит мыть руки. — Шучу я, Зорин. Не воспринимай серьëзно. Какие-то картинки мелькают в памяти, но так быстро, что не успеваю разглядеть их. Соскальзываю со столешницы и хромаю к мойке, поближе к Дене. — Что-то мне подсказывает, что мы с тобой уже курили по-цыгански, — говорю, прижимаясь плечом к холодильнику около него. — Не напомнишь, я ошибаюсь? — Не напомню, — Денька выпрямляется и вытирает руки о чёрный фартук. — Хочешь что-то вспомнить — сделай это сам. У тебя будет целый вечер, чтобы покопаться в воспоминаниях, я отвлекать не стану. Но это — чуть позже, а сейчас идём мясо жарить. Естественно, стейки толком промариноваться не успевают, но это ничего. В целом — съедобно, и даже неплохо, учитывая, что кочегарим мы при свечах, и угли прогорают ещё час. Ужинаем на заднем дворе под навесом, наблюдая, как снег с тихим шелестом оседает на ветви деревьев. — Знаешь, — говорю Деньке, доливая ликёра в свой кофе. — Я совершенно не так представлял себе этот отпуск. Я представлял, что днём буду отмывать дом и разгребать хлам, а вечерами — сидеть на веранде, укутав ноги пледом, слушать, как сухой снег шелестит по крыше, подливать коньяка в какао с карамелью и зефиром, и наблюдать, как пушистые белки, играя, бегают по двору, буду отдыхать и кормить их с ладони, — Денис ржёт, а я умышленно меняю интонацию. — Но вокруг только призраки, призраки, трупы, серийные убийцы — и никаких белок, блядь! Почему мне так не везёт? — Судьба, — пожимает плечами Деня. — Но не только. Это и твой собственный выбор. Завидев самую тёмную и непролазную жопу, ты сам в неё радостно лезешь, сам проводку кидаешь, вешаешь шторки, распихиваешь кактусы на подоконники и пытаешься превратить её в более-менее нормальное место, так что нехуй теперь жаловаться. Вон, у тебя свободный вечер сегодня. Можешь налить себе коньяка в чашку, причём без какао, сверху навалить зефирок, напихать карамели — и ждать прихода белки. Я ржу, запрокидывая голову и прикрывая глаза ладонью: — День! — Ночь, блядь, — с коротким смешком отзывается он. — Чем тебе не нравится? Я даже не стану вам с белкой мешать. — Карамель в коньяке херово тает, — улыбаюсь я. — Налей сиропа, — пожимает плечами Денис, собирая тарелки со стола. — Язва, — выдыхаю неожиданно восторженно даже для себя. — Мы друг друга стоим, — с улыбкой хмыкает Денька. Вскоре Деня уходит к себе, а я, вместо того, чтобы укутать ноги пледом, устроиться на веранде и с бутылкой коньяка ждать прихода белки, максимально быстро нахожу старый лыжный костюм, тёплые ботинки, перчатки и шапку. Впихиваюсь во всё это, заталкиваю в карманы куртки пачку сигарет, зажигалку, фонарь и мобильный телефон, выключаю свет во всём доме, и тихонько, как вор, выскальзываю на улицу. Свет не горит ни в одном окне на половине Дениса. Странно это как-то. Вроде же собирался к экзаменам готовиться… Ну, ничего. Так даже лучше. Если он там уснул, значит, не решит внезапно явиться ко мне и не обнаружит, что меня понесло чёрт знает куда на ночь глядя. Проскрипев снегом под домом, прихватываю из сарая лопату и, стараясь создавать минимальное количество шума, ныряю за калитку, направляясь по дороге в сторону леса. Вокруг тихо-тихо. От выпавшего снега светло, как днём, и свежо настолько, что кружится голова. Кажется, даже не холодно, во всяком случае, мороз не щиплет щёки. Срезаю мимо колодца у высоковольтки, вдоль чужих огородов спускаюсь к железной дороге и направляюсь вперёд по тропинке у сливовника. Дорогу я вроде бы помню. В себя верю. Одет тепло. Фонарь и лопата у меня есть. По идее, всё должно пройти удачно. Сухой снег тихо поскрипывает под подошвами ботинок, шелестит, оседая на тонкую ледяную корку. Дорога петляет меж абрикосовых и терновых зарослей, но пока я иду в правильном направлении. Всё вокруг белым-бело, потому видимость хорошая. Желтоватая луна, выглядывая из-за туч, подсвечивает кромки, окрашивая в сизо-белый. Выхожу на заснеженный луг под высоковольткой, решительно пересекаю его, спускаюсь в молоденькую акациевую поросль, и, преодолев её, добираюсь до старой части леса. Здесь уже проще ориентироваться. Нужную ёлку я нахожу буквально сразу же. Спускаюсь к ней, огибаю одну ложбинку, вторую — и выхожу к правильной дубовой рощице. Пыхтя и утопая в снегу по колено, с трудом забираюсь на холм, глубоко вдыхаю, скидываю перчатки и, раскинув руки, слушаю. Тихо. Так тихо, как в морге. Как ни стараюсь, не могу вспомнить, в какую сторону нужно повернуть, чтобы выйти на лесную дорогу, ведущую к озеру. Растираю ладони, прикрываю глаза и пробую ещё раз. Слышно, как под порывами ветра тихо поскрипывают вековые сосны, как шелестит сухой снег, как где-то вдалеке стрекочет белка и поезд идёт по железной дороге, но больше никаких звуков нет. — Ну же! Давайте! — запрокидывая голову и подставляя рожу колким снежинкам, рявкаю в тёмное небо. — Почему вы всегда молчите, когда мне так надо вас услышать?! — Миша, — доносится едва различимый женский голос с порывом ветра, и я улыбаюсь. Отлично! Теперь хоть направление понятно! Перехватываю лопату удобнее и решительно направляюсь на звук. Заснеженная дорога обнаруживается быстро — нужно только понимать, где правильный поворот. Огибаю старую дичку на развилке, пару секунд стою, пытаюсь вспомнить направление, и поворачиваю в сторону озера. Снега здесь намело гораздо больше. Ноги утопают почти по колено. Ступни горят огнём и идти очень тяжело. Жарко. Жарко настолько, что спина моментально покрывается испариной. Рывком расстëгиваю куртку, останавливаюсь на холме, и, силясь отдышаться, опираюсь на черенок лопаты. На три вдоха прикрываю глаза, стискиваю зубы и иду вперёд. Некогда отдыхать. Денька может хватиться в любой момент. Не хочу, чтобы он злился или беспокоился. Еловые ветки будто расступаются, пропуская меня на холм. Забираюсь повыше, застываю и окидываю взглядом озеро внизу, скованное морозом, с его ивами, дубами и небольшими островками молоденьких осинок. Ноги ноют зверски. Кажется, в ботинках мерзко хлюпает. Нахожу поваленный тополь, сметаю с него снег и присаживаюсь. Надо отдышаться и покурить. Вроде бы и не холодно, даже куртку не хочется застёгивать, но сидеть дольше необходимого не стоит. Ноги мгновенно начинают пульсировать болью, и вставать после этого совсем не хочется. Решив больше не позволять себе расслабляться, покидаю насиженное место и спускаюсь вниз по склону, прихватив лопату. Снега здесь местами по пояс. Проваливаюсь и глухо матерюсь сквозь зубы. Идти невозможно. — Миша, — слышится откуда-то с острова, и я киваю. — Подождите, — говорю в снежную заметь, утирая пот со лба. — Я уже рядом. Я уже иду к вам. Под слоем снега лёд у берегов кажется вполне прочным. Осторожно ступая, слышу под ногами тихий, но различимый хруст, и замираю, прикидывая, насколько далеко остров. Метров триста, может. В принципе, для бешеной собаки — не круг. Главное — не провалиться под лёд. — Миша, — разносится над озером, и я вздрагиваю. Голос такой глубокий, что спину холодом обдаëт. Это никогда не бывает просто. Они редко ограничиваются обычными разговорами. Первая полупрозрачная рука с обломанными ногтями и синюшной ободранной кожей выскальзывает из снега просто под ногами, когда нахожусь метрах в двадцати от берега. Но, как выскальзывает, так и исчезает снова. Я даже не успеваю должным образом среагировать. В сухих камышах кто-то тихо смеётся. Вспыхивают и гаснут огоньки на том берегу. — Миша, — над зимним лесом разносится мелодичный женский голос, — иди к нам. — Иду, — убеждаю, силясь отдышаться; ноги пылают. — Я иду, — с трудом выдавливаю из себя, честно стараясь шагать быстрее, но ступни отзываются режущей болью. Такое ощущение, будто по битому стеклу иду. — Сейчас, — говорю в заснеженную ночную пустоту. — Мне надо убедиться, что вы здесь. Что я на правильном пути. Поговорите со мной. Я должен понять, сколько вас. Я не смогу вам помочь, если не буду знать, кого ищу. — Лена Стеценко, — раздаётся за спиной. Я поворачиваюсь на едва различимый, тихий, словно шелест осенней листвы, голос, и вижу блондинку в некогда белом восьмиклинном платье до колен. Ткань давно истрепалась и потемнела, швы местами разошлись, являя взору посеревшую кожу, покрытую ссадинами и гематомами. У девушки на запястьях отчётливо видны синяки. На шее широкая багровая полоса. Ободранные босые ноги, покрытые коркой запёкшейся крови, утопают в снегу, и он вокруг них не тает. Я протягиваю руку — хочу отвести в сторону прядь волос и лучше рассмотреть отметины на шее, но не успеваю. — Оля Добрынина, — слышится сбоку, и просто из снега выныривает ещё одна девушка. На этой — зелёное атласное платье, настолько изодранное, что не представляется возможным определить его первоначальную длину, а цвет угадывается только на рукавах. Оба призрака так похожи между собой, что можно было бы подумать, будто они сёстры. Но подумать не успеваю. — Катя Ширшова, — шепчут за моей спиной, и из камышей, просто по снегу, не проваливаясь в него, идёт ещё одна покойница. На этой —.светло-голубое платье в мелкий цветочек, настолько забрызганное кровью, что принт едва удаётся разобрать. — Алла Иванова, — выкрикивают от берега, и к нам идёт ещё одна. — Маша Грачёва, — и ещё. Девушки обступают меня плотным кольцом, и я верчусь, стараясь разглядеть их. Все они похожи настолько, что их можно спутать, и у всех одинаковые отметины на запястьях и шеях. — Чем он задушил вас? — по мере понимания, медленно выдыхаю я, протягивая руку, и подушечками пальцев касаюсь тёмной полоски запёкшейся крови на шее одной из жертв. — Вы все здесь? Вы все? — Есть другие, — тускло мерцая в свете бледной луны, произносит Катя, обхватывает холодными пальцами запястье и увлекает меня за собой вперёд по заснеженному озеру. — Пойдём. Я иду, а ноги отзываются вспышкой острой боли на каждый шаг. Но это — ничего. Это можно потерпеть. Мы оказываемся совсем близко к острову. Я останавливаюсь у зарослей камышей близ его берега. — Где вы?! — кричу в снежную морозную ночь, бестолково верчусь, оглядываюсь, но ни одного призрака рядом больше не вижу и не ощущаю. — Где вы?! — спрашиваю ещё раз, поднимаясь на берег, осматриваюсь и, бросая лопату в снег, растираю ладони. Взгляд цепляется за рябину неподалёку. Несмотря на бурю и голодных птиц, ягоды на ней всё ещё висят. Она будто пульсирует, как живое сердце. Подхожу ближе, плюхаясь коленями в сугроб, и начинаю разгребать снег руками. — Я найду вас всех, — обещаю в ночную тишь зимнего леса. — Я найду вас всех, но мне нужна подсказка, — выдыхаю с облачком пара, добираясь до промёрзлой земли. — Когда вас привезли сюда, чтобы зарыть? Где вас убили? Подскажите мне, где они это сделали. Если я найду место — найду и преступника. Подскажите мне направление, — выпрямляюсь, подхватываю лопату и с трудом вгоняю в мёрзлую землю. Копать ожидаемо тяжело. Ноги болят так, что перед глазами рассыпаются звёзды. Пот заливает глаза. Жарко. Приходится скинуть куртку и шапку. Ладони растираю о черенок до кровавых мозолей, но меня это не останавливает. В ботинках, кажется, давно хлюпает кровь. Её солоноватым металлическим запахом пропитывается и остров, и озеро, и весь лес вокруг. Ею тащит настолько сильно, что за этой вонью совершенно не ощущается аромат хвои и морозной свежести. Вырыв чуть глубже, чем по пояс, тяжело выдыхаю и выбираюсь, устраиваясь на краю ямы. От ладоней на снегу остаются кровавые отпечатки. Включаю фонарь, всматриваюсь в жидкую грязь внизу и закуриваю. Среди промёрзлого грунта синеет уголок пачки. Хмыкаю и разгребаю землю окровавленными пальцами. Пачка из-под синего Честера. Синий Честер — немного, но что-то. Направляю луч фонаря в яму, и замечаю, что на самом дне, среди жидкой грязи, едва различимо что-то белеет. Оно и привлекает моё внимание. Спрыгиваю вниз, просто в хлюпающее грязевое месиво, и запуская руку глубже, нащупываю прохладный твёрдый предмет. Тяну его на себя, вздрагиваю от хруста и морщусь. В руке у меня берцовая кость. — Бля, — выдыхаю, аккуратно кладу её на снег на краю ямы и перехватываю лопату. — Как давно он начал? — шепчу охуело. — Скольких он убил? Когда? Когда вы здесь оказались? Тела успели разложиться до такой степени… Выдыхаю, прикусываю губу и копаю глубже. Окровавленный черенок скользит в руках. Разгребаю жидкую грязь и вижу очертания черепа под ногами, и ещё одного, и ещё. Внутри у меня всё покрывает инеем. Падла… Сколько же их здесь?.. Выбираюсь на край могилы, сажусь и растираю лицо ладонями, запоздало понимая, что сделал только хуже, размазав кровь по коже. Картинка, как ни стараюсь, из кусочков смальты не собирается. Песчаный грунт, глина, влажность, вода, температура — все факторы собираются в цепочку. Тела не должны были разложиться до такой степени. Даже если жертвы убиты относительно давно, в таких условиях происходят совершенно другие трупные изменения. Влажная глина — своеобразный консервант. Тела, наоборот, должны были сохраниться. Значит, кто-то постарался, чтобы этого не произошло. Кто-то, кто хорошо знаком со всеми этими процессами. Кто-то постарался ускорить разложение. — Чем ускорить? — шепчу в темноту, кусая губы, перебирая в башке возможные варианты. — Чем же?.. — Щёлочь, — разносится над поляной едва слышно. — Щёлочь? — хмурюсь и прикуриваю сигарету, фильтр липнет к окровавленным пальцам, ноги ноют, зато ладони пока не горят. Но это — пока. Времени не так много, скоро станет намного хуже. — Незаметно купить столько щёлочи, чтобы засыпать ею трупы? Такие закупки должны были бы привлечь к себе внимание. И тут на меня снисходит озарение, будто выключателем кто щёлкает. — Кондитерская фабрика, — медленно произношу, оглядывая поляну. Призраки, тускло сияя блекло-голубоватым светом, выходят из-за кустов и из зарослей камышей. — Полы в цехах раньше намывали раствором щёлочи и хозяйственного мыла. У Славика мама там работала, она рассказывала, — решительно поднимаюсь и отбрасываю окурок. — Я ещё обязательно вернусь к вам, — говорю в могилу, снова засыпая её землёй. — Вас обязательно похоронят по-человечески. Тот, кто это совершил, ответит за свои преступления. Я клянусь. Ладони огнём горят, но бросить могилу так я не могу. Зарыв всё, как было, прячу лопату под старым дубом и быстро, насколько это возможно, ковыляю с острова в сторону берега. Мне надо попасть на кондитерскую фабрику. Попасть, во что бы то ни стало. Ощущение, что именно туда он привозит своих жертв, меня не покидает.