-11-

Выбираюсь на поляну, осматриваюсь, но ничего не могу понять. Кругом снег, одинаковые ёлки, одинаковые сосны, терновник, заросли боярышника, акации — и больше ничего. Пока я лопатил промёрзлую землю, мои следы замело снегом, и теперь никак не удаётся понять, где дорога, куда надо идти. Выдыхаю облачко пара на окровавленные замёрзшие пальцы, выуживаю фонарик из кармана куртки и пару раз им щёлкаю, но абсолютно никакого эффекта не добиваюсь. Разрядился. — Сука! — злобно шиплю, морщусь, нащупывая телефон, но он совершенно не хочет включаться. — Да твою ж мать! — в сердцах рявкаю на весь лес, но толку это никакого не приносит. Телефон чернеет потухшим экраном, фонарик не врубается, как, впрочем, и мой мозг. Никак не могу понять, где дорога. И темно ж, бля, хоть глаз выколи! — Так, — коротко выдыхаю, прикрываю глаза и раскидываю руки, слушая. — Ничего. Без паники. Мороз не такой сильный. Девочка в дубовой рощице как-то дожила до утра. Доживу и я. Делаю три глубоких вдоха и решаю идти туда, где, гипотетически, лес менее заросший. Решаю неправильно. Деревья все одинаковые. Кажется, кружусь не я, а они вокруг меня. И чем быстрее я иду, тем сильнее болят ноги. Но, что парадоксально, совершенно не холодно, даже куртку не хочется застегнуть. Ныряю под сосновые лапы, огибаю осиновую рощу, обхожу старый дуб и снова выхожу к этой грёбаной сосне. Да что ж, блядь, такое?! Плюхаюсь жопой в снег и делаю три глубоких вдоха. Миша, ты вырос в этих краях. Ты знаешь этот лес. Соберись. Надо просто сообразить, в какой стороне фабрика — и ты выйдешь на дорогу. Хрен там. Сообразить не получается. Кажется, я петляю, как заяц, по грёбаному зимнему лесу, путая следы. Не знаю, сколько проходит времени. Часы никогда не ношу. Они всегда на мне останавливаются. Телефон включить не получается. Луна успевает немного проплыть по ночному небу, и поэтому только удаëтся прикинуть, что где-то около часа. Спускаюсь к ложбине и чувствую, что сил во мне больше нет, чтобы идти хоть куда-нибудь. У корней старого дерева вполне уютно, и ветер не задувает. Устраиваюсь удобнее, закуриваю и прикрываю глаза, слушая, как шелестит сухой снег, и скрипят деревья под порывами ветра. Спустя какое-то время понимаю, что ступни перестают гореть, а через несколько секунд бычок обжигает окровавленные пальцы. Вздрагиваю, распахивая глаза. «Бля, да я же так усну!» — доходит до меня медленно, будто все реакции уже заторможены до предела. Выпрямляюсь и пытаюсь подняться, но башка кружится, а вся дневная усталость разом ощущается в теле. Мерзко. Просто мерзко, и ноет буквально всё. Шлёпаюсь жопой обратно в снег, прикрываю глаза и уговариваю себя встать. Толком ничего не получается. Ноги судорогой сводит. Очень сильно хочется лечь, прижаться хоть к чему-нибудь спиной и прикрыть глаза. Позвоночник выламывает. Делаю глубокий вдох, всё-таки прикрывая глаза, и тихо произношу: — Денис. Где-то неподалёку скрипит снег, и, кажется, какой-то лось ломится в мою сторону через молоденькую поросль акации, снося деревца на своём пути. Приоткрывая один глаз, настораживаюсь, хотя сил на это почти нет. Лось, следующий через бурелом, так красочно, живописно матерится, используя всевозможные метафоры и эпитеты, что я только слабо улыбаюсь, наконец, позволяя себе расслабиться. Деня. Уж его ругань ни с чьей не перепутаю. Уютная мягкая темнота окутывает, убаюкивая, согревая. Совсем не холодно. Даже дышится легко. — Злоебучий же ты упрямый мудак! — гаркает Денька, перехватывает меня за плечи, и так встряхивает, что перед глазами весь лес вертится. — Боже, ты чего так орёшь?.. — морщусь, с трудом фокусируя на нём взгляд. — Вот, скажи мне, — только сейчас я понимаю, что на Денисе нет очков, и на дне его зелёных глаз пылает настоящее адское пламя, — что непонятного в формулировке: «Сиди, сука, дома»?! — не скажу, что он пугающий, но от него так фонит, что мне становится тесно под открытым небом. — Какого ты хера попёрся ночью в лес один, придурок?! — рычит он, печатая каждое слово, за шкирку поднимает меня из снега, встряхивает и ставит на ноги. Полянка плавно кренится вбок. Чтобы устоять на ногах, мне приходится вцепиться в дубовую ветку. — Нагулялся, бля?! — ехидничает он, а в голосе звенит металл. — Вмазать бы тебе, недоразумение природы! Ты вообще каким местом думал?! Жопой?! У тебя вообще мозги есть?! Ты понимаешь, что ты мог тут замёрзнуть к ебеням?! — Деня, я… — начинаю осторожно, но договорить мне не позволяют. — Закрой свой рот, — очень медленно произносит он. — Хуй мне ложить на то, сколько трупов ты нашёл и со сколькими дохлыми бабами пообщался. Ты думаешь, это бы имело какое-нибудь значение, если бы ты тут сдох и остался вместе с ними навсегда? — Если ты будешь так говорить со мной, — снова делаю попытку, закрывая глаза, и удивляюсь, откуда во мне вообще столько сил взялось на такое большое количество слов. Лес медленно вращается, и с каждой секундой темнеет всё больше. — То что? — раздражённо бросает Денька. Я уже открываю рот, чтобы сказать, куда ему идти в ближайшее время, но каким-то непостижимым образом дубовые ветки оказываются у меня над головой, смыкаются, и всё вокруг заволакивает темнотой. — Ёбаные тупые смертные! — злобно матерится Денис, но я слышу его голос будто сквозь толщу воды. Веки словно свинцом налиты — глаза не открыть. Становится почему-то легко и тепло, и я перестаю пытаться. В себя прихожу тяжело и мучительно, как с жёсткого похмелья. Сушит меня ужасно, голова раскалывается. Открывая глаза, обнаруживаю, что ладони и ступни, как и лоб, накрыты влажными марлями. Сажусь на диване и осматриваюсь, откинув тряпьё прочь. Второй раз за одну ночь на меня снисходит озарение. Я, кажется, знаю, чем он душил своих жертв. Резко выпрямляюсь на диване и шлёпаюсь обратно. Комната вращается, набирая скорость, и тошнота подкатывает к горлу. Денис где-то на кухне звенит посудой. Решительно встаю, цепляясь за стены, и направляюсь в коридор. Там, в моей куртке, в кармане, завёрнутый в бумажный платок, лежит кулон на цепочке. Если получится, я смогу считать с него информацию. Если получится поймать эмоции, я увижу. Мне просто нужно убедиться, что не ошибаюсь. Пол кренится, как палуба корабля в сильный шторм, коридор вращается, ноги отзываются вспышкой боли на каждый шаг, но, с горем пополам, получается добраться до шкафа. Останавливаюсь, стараюсь побороть приступ тошноты, и оглядываюсь. На стене, за которую я цеплялся, равномерная багровая полоса. Тётя Роза меня бы убила. Руки пульсируют болью, но как-то получается открыть шкаф, выудить из кармана свёрток и вытряхнуть из платка содержимое. Стискиваю его в ладони — и меня моментально накрывает. Больно. Так зверски больно, что нет никаких сил. Аж в глазах темнеет и ноги подкашиваются. Прикусываю губу, чтобы не заорать, и, цепляясь дрожащими пальцами за стену, плавно оседаю на пол. Запахом крови и духов окутывает, захлестывая с головой, словно приливными волнами. Бестолково барахтаюсь в них, прекрасно понимая, что не выберусь. Ебучий шторм на море. Башка трещит аж до тошноты. Руки, спину, ноги — всё обжигает вспышками боли. Ещё пара минут — и я в этих блядских приливных волнах захлебнусь. Тело абсолютно ватным ощущается — не подняться. Затылок, кажется, покрывается инеем, и я отчётливо чувствую, как по нему стекает холодный пот. Картинку перед глазами медленно заволакивает тьмой. — Миша! — рявкает Денис, рывком поднимает меня с пола, хорошенько встряхивает и, насильно разжав пальцы, выдëргивает цепочку с кулоном из кулака. — Ты сдурел?! Ты что творишь, блядь?! Вроде умом всё понимаю, но ничего ответить не могу. Губы пересыхают, язык прилипает к нёбу, голова кружится так, что всё вокруг расплывается. — Миша! — последнее, что удаётся выцепить уплывающим сознанием — испуганный оклик Дениса и капли крови на пыльном паркете у ног. Дальше — тьма. Бежать, утопая в снегу почти по колено, тяжело. Ноги заплетаются, спина покрывается потом. Тонкая корка наледи режет ступни, но я бегу. Как получается — пусть не очень быстро, пусть спотыкаясь и падая. Снег не обжигает, мороз не ощущается. У меня одна цель — убраться подальше. Покрытые инеем сосновые ветки царапают промерзшей хвоей щёки, колючки терновника цепляются за одежду. Я мчусь по зимнему лесу, не оглядываясь, не разбирая пути, зная, что не выберусь. Вылетаю на опушку и чудом умудряюсь устоять. Впереди пропасть, замёрзшая река, камни внизу и редкие ёлки. Только теперь становится холодно. Ноги немеют, зуб не попадает на зуб. Оседаю в снег и стараюсь отдышаться, но тщетно. В груди будто сжимается что-то. — Даже не думай, — Деня ощутимо встряхивает за плечи, прислоняет лопатками к стене, покрытой кафелем, и с треском рвёт мою рубашку. — Ты так просто не отделаешься. В мои планы это не вписывается. Удержаться на ногах невозможно. Соскальзываю по стене, оседаю на холодный пол и ощущаю, как же зверски меня трясёт. Как в лихорадке, блядь. Ещё и тошнит. Денис с гулом выкручивает краны. Упругие струи воды лупят в керамическое дно душевой кабины. Во мне нет сил даже на то, чтобы глаза открыть. Хочется просто свернуться калачиком на полу. Даже не понимаю, где болит. Кажется, болит везде, причём так остро, что содержимое желудка угрожает вернуться, а кожа моментально покрывается липкой холодной испариной. Как Денька раздевает меня — не знаю. Знаю, что просто больно, больно, и мне не хочется, чтобы ко мне прикасался хоть кто. Хочется забиться в угол, свернуться клубком, и чтоб не трогали. Перед глазами калейдоскоп картинок — одна другой краше. Всё смешивается, путается, переплетается: пианино, кружевные подвязки, высыпающееся на пол содержимое сумочки, снег в свете фар… Стоп. Номера. Это «Тойота». Красная. И номера врезаются в память, как клеймо в кожу — хер выведешь. — А ну смотри на меня! — рявкает Деня сквозь шелест воды, хорошенько встряхивает меня, прописывает несколько отрезвляющих пощëчин и заглядывает в глаза. — Смотри на меня, оставайся здесь. До меня доходит не сразу: кабинка покрыта паром, вода обжигает, мы вдвоём под душем, и по белому дну стекают светло-красные ручейки. — Откуда? — с трудом выдавливаю из себя, каким-то чудом сфокусировав взгляд на лице Дениса. Его глаза горят изумрудно-зелёным. И это не глюки, не бред, не обман зрения. Они совершенно другие, когда не закрыты стёклами очков, и натурально светятся. — Посмотришь на себя потом, — Деня прислоняет меня спиной к стенке кабинки и просто удерживает под струями воды. Цепляюсь за его лопатки, утыкаясь лбом в плечо, и прикрываю глаза. От разницы температур трясёт чуть сильнее, чем от постепенно стихающей боли. Стук зубов мешается со стуком капель. Не слишком быстро, но становится легче, и дышать — в том числе. Расслабляюсь, вдыхая знакомый запах парфюма с тёплой кожи, и понимаю, что постепенно отъезжаю. Боль действительно выматывает. Я могу отрубиться вот так — стоя под душем — и, когда даже чувствую моральную готовность к этому, Денис выволакивает меня из кабинки, кутает в полотенце, хорошенько встряхивает, разворачивается к зеркалу и, стирая пятерней конденсат, застывая за спиной, требует: — Смотри! — и, кажется, голос его непривычно гремит — над ванной, над домом, над посёлком. Смотрю, сначала цепляясь взглядом только за отражение его светящихся глаз позади, а потом перевожу взгляд на себя и охуело моргаю. Рожа вся исцарапана, на запястьях багровые кровоподтёки, на плечах синяки, на предплечьях рассечена кожа парой глубоких росчерков. — Наигрался, блядь?! — Денис рычит — абсолютно жутко, как-то даже хищно, и глаза его по-звериному горят, но не злостью — чем-то другим. — Набегался, долбоёб?! — он стискивает мои бока так, что, кажется, хрустят рёбра. — Нравится пиздюлей чужих получать, когда у раздающего ума нет?! Так ты просто скажи: «Денис, отмудохай меня» — и никаких проблем. Ты получаешь долгожданную дозу пиздюлей, я — уверенность в том, что раздающий не прибьëт тебя ненароком — и оба мы дальше живём легко и радостно, не усложняя жизнь себе и ближнему! Я хрипло ржу и низко опускаю голову, не глядя больше на наше отражение. — И какого ж хуя тебе так весело, падла?! — продолжает беситься Деня. — Ты прикольно злишься, — едва шепчу в ответ потрескавшимися губами. Во рту сухо, как в пустыне. Ещё и потряхивает всего. — Если веришь в какого-то бога, пусть он никогда не позволит тебе увидеть, как я на самом деле злюсь, — Денис успокаивается мгновенно, будто выключателем кто щëлкнул. — Идём, — подхватывает меня и, как есть — голый, с каплями на коже, со струйками воды, стекающими с волос — несёт по коридору в зал. На пыльном полу остаются мокрые следы и кровавые капли. — Я не пятьдесят килограммов вешу, — с трудом произношу, не чувствуя в себе сил даже попытаться вывернуться. — Завали, ради всего грешного и святого, — брезгливо бросает Денька, морщится, сгружает меня на диван в зале и лезет в бар за аптечкой. Вышвыривает на журнальный столик её, бутылку коньяка и ещё пару свечей. Свечи зажигает, но, если бы меня потом кто-то спросил, как он это сделал, я бы не смог ответить. Сознание уплывает и периодически отключается. — На, — Денис пихает мне в руки открытую бутылку коньяка и сигарету; только молча изгибаю бровь, окидывая его взглядом. — Обезболивающее, — объясняет коротко, шуршит упаковкой бинта, пластырями, щёлкает крышкой хлоргексидина… — Свёртываемость, — криво усмехаюсь, с трудом удерживая бутылку в растертой ладони, отпиваю из горла и затягиваюсь. — Не тошни мне, — всё так же брезгливо морщится Денис — совершенно новая незнакомая гримаса, чуть отдающая раздражением — забирает у меня бутылку, тоже делает глоток, возвращает и начинает обрабатывать ссадины, — Айболит ёбаный. Кровью не истечёшь — я не позволю, — отбирает сигарету и затягивается. — Да и не такие серьёзные у тебя увечья, — отдирает два клочка ваты, очень неосторожно запихивает мне в нос, выпрямляется и, постояв недолго, с недовольным видом уходит. Сколько отсутствует — не знаю, но сигарета успевает дотлеть, а он возвращается полностью одетым и, с выражением вселенской скорби на лице, шлёпает мне на морду полкило замороженного зелёного горошка в пëстром пакете. — Эй! — возмущаюсь из-под горошка. Аж на диване подкидывает. — Ты ебанулся?! Из-за окна — и сразу на рожу?! — Заглохни, — в голосе Дени звенит незнакомый металл. — Надо кровь остановить. Если бы ты своё сурло не пихал, куда не надо, таких проблем не возникало бы. Так что, будь добр, заткни хайло, лежи, не вякая, и не раздражай меня, блядь. — По-моему, ты злишься, — осторожно подаю я голос из-под гороха. — Сука, ну, просто, блядь, я хуею — какие чудеса наблюдательности! — ядовито ехидничает он в ответ и с чувством шлëпает мокрую холодную марлю мне на предплечье — вою, конечно, от неожиданности. — Заглохни — добром прошу! — рыкает Денька, отбирает горох и, выдернув клок ваты из моего носа, удовлетворенно кивает; я улыбаюсь и осторожно трогаю кончиком языка уголок разбитой губы. — Даже не пытайся говорить, — глухо произносит он, суёт в руки бутылку и, плюхнувшись жопой на пол, принимается обрабатывать ссадины на моих ногах. — Я не желаю слышать никаких оправданий. — Закурить дай, — улыбаюсь я. — Предыдущая сигарета в пепельнице истлела. — В табло б тебе дать, — раздосадовано бросает он, но сигарету прикуривает, отдаёт мне и продолжает возиться. — Почему ты такой дебил, а? — спрашивает с тяжелым выдохом, так душевно завязывая бинт, что я, взвыв, прикусываю фильтр — аж звёзды перед глазами рассыпаются. — Мало тебе информации, да? — плещет хлоргексидином на ладони и обтирает салфеткой. — Тебе вечно, блядь, мало информации! Ты потому в лес без меня попëрся, потому этот внеплановый сеанс спиритизма решил, сука, устроить? — Денис постепенно наращивает децибелы, но обрабатывать раны не прекращает. — Знал, что я тебя, сука, просто нахуй собственными руками, блядь, задавлю. Ты ж у нас самый умный, блядь! Ты ж всё прекрасно о себе знаешь! Ты ж знаешь, на что способен! — в каждом его слове столько яда, что можно сцеживать и сдавать в аптеку, но он совершенно, ни грамма не устрашает — только веселит. — Предметы впитывают энергию и эмоции — почему бы не попытаться считать, да?! А то, что по ощущениям это будет так, будто тебя товарняк снёс — это ничего?! Это, блядь, нормально, да?! — больше не могу — глухо хрюкаю в бутылку коньяка и прикрываю глаза. — Ты чего ржëшь, инвалид, блядь?! — рявкает Деня, метая глазами молнии. — Пять, — с трудом выдавливаю из себя сквозь приступ смеха, пихаю бутылку на тумбочку, оставляю сигарету в пепельнице и заваливаюсь спиной на диван. — Ты в сосну там въебался? — очень участливо интересуется пиздецки злой Денис, нависая надо мной. — Объяснись немедленно, или я буду принимать меры. — У тебя бляди в количестве пяти штук проплясали по всему монологу, взявшись за руки, как балерины в «Лебедином озере», — улыбаюсь, заглядывая в его глаза, и Денька, кажется, расслабляется. На дне зелёных глаз начинает слабо тлеть понимание. С чëлки срывается капля воды, падает мне на скулу. Зачëсываю мокрые пряди волос пятернëй Денису на затылок, и по взгляду вижу, что до него наконец-то дошло. Глаза вспыхивают как-то совсем иначе, он утыкается лбом в моё плечо и тоже начинает тихо ржать. Обнимаю его, поглаживаю по затылку, и не могу определить: то ли мы оба трясëмся от смеха, то ли это меня так колотит. — Блядь, ты вообще понимаешь, что я чуть не обосрался? — отдышавшись, почему-то шёпотом спрашивает Денька, улыбаясь, утыкаясь носом в мою растертую левую ладонь — как раз туда, где на коже светлый росчерк шрама, а рядом — разодранные кровавые мозоли — прижимаясь губами к широкому багровому кровоподтёку на запястье. — Шесть, — хмыкаю, запуская пальцы свободной руки в его волосы на затылке, оставляя багровый след на влажных светлых прядях. — Как же я тебя ненавижу, — глухо стонет Денька. — Я тебя тоже, — улыбаюсь, прикрывая глаза. — Ты закончил играть в доктора, или мы продолжим? — Бля, ты не представляешь, как двусмысленно это звучит, — выдыхает Денис, выпрямляется и подхватывает меня под локоть, помогая сесть на диване. — Я как раз представляю, — усмехаюсь, забираю дотлевающую сигарету из пепельницы и глубоко затягиваюсь. Пока Деня заваривает чай и возится в кухне, я всё-таки нахожу в себе силы сползти с дивана. Впихиваюсь в пижаму, в тапки, сверху в халат, но мне всё равно холодно. И тошно. Буквально. Но всё — херня. Хотя, дрожа и клацая зубами, шастать по дому неприятно, место, где меня черти кинули, всё же нахожу. И охреневаю, если честно. На светлых обоях смазанный багровый след пятерни, на полу капли крови, даже есть одна размазанная лужа. Хорошо ж меня накрыло. Так словить — это надо ещё постараться. Кто-то мне помог. Кто-то на грани жизни и смерти. Или за гранью. В этот самый момент. Выпрямляюсь и делаю три глубоких вдоха. Тошнит всё равно. И холодно. Кое-как доползаю до кухни, забираюсь на стул в углу и прикрываю глаза. — Ты зачем встал? — интересуется Денька от мойки, а когда размыкаю ресницы, уже возвышается надо мной, как коршун, с чашкой чая. — Что с тобой? — тулит её на край стола и, зачесав мне ладонью чëлку со лба, прижимается губами к открывшемуся участку кожи. — У тебя температура, — уверенно резюмирует через секунду, отстраняясь. — Ну да, — улыбаюсь, вытягиваясь на стуле. — Комнатная, — мы как-то совершенно ненормально переплетаемся ногами. — Арлекин, блядь, — Денис, не оценив шутки, зажимает в кулаке воротник пижамы и рывком вынуждает меня устроиться на стуле по-человечески. — Марш в постель. Не зли меня. — А то что? — ну, просто не могу смолчать, ощущая, как скулы уже сводит. — И вообще, откуда умозаключение, что командуешь здесь ты? — Оттуда, что ты в подобном состоянии становишься похожим на капризного ребёнка, а любой маломальски серьёзной операцией должны командовать ответственные взрослые, — с очень серьёзным видом заявляет он. — Я честно крикнул в пустоту дома: «Выжившие взрослые есть?» — но мне никто не ответил, даже призраки. Стало быть, командование я беру на себя. Потому отрывай жопу от стула — и марш в постель. — У нас серьёзная операция, — пожимаю плечами я. — Времени мало, я не могу позволить себе просто валяться в постели, — замолкаю ненадолго, скольжу подушечками опухших пальцев по повязке на предплечье и тихо произношу: — Она умерла, День. Её убили. Сегодня. В больнице. — Откуда ты знаешь? — он оседает на стул рядом и закуривает. И не спрашивает: кого — её. — Такие вещи я знаю всегда, — забираю сигарету на две затяжки и возвращаю. — Слишком сильно накрыло с цепочки. Медлить нельзя. Её нашли и убили до того, как она заговорила. Значит, скоро будет следующая. Он не получил от этого убийства удовольствия, следовательно, будут новые. — Всех спасти нельзя, Миш, — начинает Денис негромко, осторожно накрывая мою кисть тёплой ладонью. Будто вытягивает боль — иначе ощущение и не опишешь. — А я не хочу спасти всех, — морщусь, склоняя голову набок и высвобождая руку. — Я хочу убить двоих. А для этого их надо найти. — Ты никого не убьëшь, — качает головой Деня, улыбаясь. — Духу не хватит? — криво усмехаюсь я. — Сил. Во всяком случае, сейчас. Идём в постель, — подхватывает меня под локоть, помогая подняться на ноги. — Тебе нужно сбить температуру и отдохнуть, а потом мы решим, что делать дальше.