-12-

Утро оказывается удивительно тяжёлым. Впервые за много лет я просыпаюсь от боли. И болит не просто что-то. Болит решительно всё. Поясницу тянет настолько, что, садясь на кровати, я с воем падаю обратно. Видимо, просквозило. Или нехер было мёрзлую землю лопатить на морозе без куртки… Руки сплошь покрыты размякшей от бепантена коркой, местами проступает сукровица. Та ещё картинка. Ноги тоже ненамного лучше. На рожу даже не хочется смотреть. Снова вытягиваюсь на постели, морально настраиваясь, собирая все свои силы и мужество, чтобы подняться и пойти в ванную. Надо бы умыться, только как?.. Прикрываю глаза и прислушиваюсь. Снаружи доносится странный характерный стук. Будто кто-то что-то разбивает. Одно хорошо — уши не застудил. Судя по ощущениям, Дениса в доме нет. Он нигде не шуршит, но с кухни тянет запахом шоколада и ванили. Видать, что-то печётся в духовке. Обоняние есть — тоже неплохо. Значит, не простыл. Но, сука, как же больно! Прикусываю губу и бочком, бочком, аккуратненько сползаю с дивана. Простыня и пододеяльник просто поразительно прекрасны. Кровавые разводы везде. На наволочке вообще лужа свернувшейся подсохший крови, натекшей из носа. Вот это торкнуло, блядь… Прикусываю губу и, с горем пополам, впихиваюсь в тапки. Сказать, что мне больно — это ничего не сказать. Но бывало хуже. Это не смертельно. Глухо матюкаюсь под нос, постанываю и позорно поскуливаю, но добираюсь до ванной. Лоб и спина покрываются холодным липким потом. Но стою ж как-то, хоть и перед глазами периодически темнеет. А, вот, свечи зажечь получается только с третьей попытки. Опухшие израненные пальцы хреново справляются с такой задачей. Выкручиваю краны, нахожу в тумбе хозяйственное мыло и, слегка размочив, вымываю руки. Картинка на редкость тошнотворная. Пенная, кровавая, бурая жижа стекает в водосток. Но хозяйственное мыло должно немного подсушить раны. Ладони стёрты до мяса. На полке за зеркалом нахожу хлоргексидин, затыкаю сток, выливаю две бутылки в умывальник и просто сую туда руки. Стоять больно — ноют не только ноги, но и поясница. А сесть рядом с умывальником не на что. Провожу так минут десять — скрючившись и изогнувшись — и после даю коже обсохнуть. Становится полегче. Хоть пальцами пошевелить получается. Морально собираюсь, оцениваю своё отражение в зеркале и решаю, что с этим надо что-то делать. Умываюсь, бреюсь над ванной и снова повторяю процедуру с хлоргексидином. Содержимое умывальника окрашивается в блеклый красноватый цвет, но на этом я не останавливаюсь. Удовлетворившись внешним видом своей помятой, но уже не заросшей рожи, подвывая и постанывая, умудряюсь изогнуться над ванной и поочередно вымыть ноги с хозяйственным мылом. Смачиваю махровое полотенце в умывальнике, кутаю стопы и присаживаюсь на бортик. Успеваю покурить, пока сижу с таким компрессом. Полотенце нагревается, помещение пропитывается характерной смесью запахов хозяйственного мыла, крови и медикаментов. Позволяю хлоргексидину уйти в сток, развешиваю полотенце на бортике и уползаю в зал. Какое-то время стою, оценивая открывшуюся картину. Кубло, в которое превратилась постель, вызывает плохо подавляемые рвотные позывы, но, прикинув, решаю, что перестилать постельное пока нет смысла — то же самое получится. Нужно дать корочке на ранах схватиться. С протяжным стоном и тихими ёбами заползаю под одеяло и вытягиваюсь. Больно, бля! Не успеваю устроиться удобнее, как входная дверь, тихо скрипнув, захлопывается, видимо, пропуская Дениса в дом, если, конечно, не ослышался. — О, доброе утро, — не ослышался: в дверном проёме комнаты возникает Денька с горой дров в руках. И не знаю, то ли свет так падает, то ли длительные болевые ощущения так сказываются на работе мозга, но сейчас он мне кажется поразительно, просто не по-человечески красивым. В светло-русых волосах снежинки и капельки талой воды. Он румяный с мороза, без очков, на щеках от улыбки проступают ямочки, а глаза будто в несколько раз ярче — как весенняя трава. На нём синие джинсы, белый свитер с закатанными до локтей рукавами и тёмно-зелёная жилетка. Денька приносит с собой запахи морозной свежести, почему-то бензина, хвои, дыма и мандаринов, которые моментально пропитывают всю комнату. Вкусно. Просто вкусно. Бензин, солярка, краска… Да, токсикомания — это прям моё. Но аромат парфюма в бензиново-табачном запахе не теряется. Мне даже нравится. К нему примешивается ваниль, шоколад, ещё что-то сладкое… Дениса хочется сожрать. Или нет. Облизать. Да, облизать — это правильнее. Ну, или хоть разок куснуть. Окидываю его взглядом ещё раз, и ловлю себя на мысли, что куснуть — мало. Хочется затащить в постель, уткнуться носом в прохладную кожу на шее и надышаться до головокружения. О, вот — тогда мне точно хватит! — Как самочувствие? — меж тем осведомляется новоявленный освежитель воздуха, проходит по комнате, сгружает дрова и принимается разводить огонь в камине. — Живой, — пожимаю плечами, незаметно принюхиваясь, облизываю растрескавшиеся губы и улыбаюсь. Вкусно. На макушке, над виском или в ямочке на шее, наверное, ещё вкуснее пахнет. — Это я вижу, — Деня поворачивается, а огонь в камине за его спиной потихоньку разгорается, начиная потрескивать дровами. — Я про общее, — подходит, а я только улыбаюсь и откидываю край одеяла. — Иди ко мне. Ну, пиздец, Мишка, докатился… «Иди ко мне, Денис, я тебя обнюхаю. Ничего такого, никаких поползновений — просто обнюхаю и отпущу — дружеский нюх» — жесть, блядь! Ты что, совсем ебанулся?! А ну взял себя в руки! Чёрт, даже внутренним голосом это очень двусмысленно звучит… Фу, Миша! Нельзя! Нельзя нюхать Дениса без его согласия! Хотя доктору Лектеру, в общем, согласие некоего профайлера особо и не требовалось, когда он обнюхивал того, как сам хотел… И это, по-твоему, нормально?! Миша, бля! Прекращай! Если мы один раз потянем носом, ад не разверзнется у нас под ногами. Не истери. Нюхать друзей детства — это ненормально! Это плохо! Это диагноз! Это — нет. Этому должно быть научное название. Спросим у Васьки? Нельзя нюхать людей просто так, Миша! Нельзя нюхать людей без их согласия! Но если сильно хочется — можно? Нет!!! Пока я, с чувством и матюками, веду внутренний диалог, разрываясь между желанием производить впечатление нормального человека и желанием зарыться носом Денису в волосы на макушке, тот оказывается неожиданно близко. Резко отводит чёлку у меня со лба, прижимается губами, после выпрямляется, хмурится и чеканит недовольно: — Укройся. У тебя жар. — Я хорошо себя чувствую, — пытаюсь убедить сразу, даже улыбаюсь, чудом заткнув внутренний голос. — Зато выглядишь ты херово, — совершенно не ведётся Деня, оставаясь неприятно серьёзным. — Опять по дому шароёбился? Вот, скажи мне, придурок века, каким тебе языком сказать, чтобы до тебя, блядь, наконец-то дошло: лежи в постели?! — присматривается, хмурится недовольно и сдирает с меня одеяло. — Вставай, я перестелю. Свинарния, бля. — Оно само, — срывается с губ скорее, чем я осознаю, что пытаюсь оправдываться. Поднимаюсь и шумно втягиваю воздух носом. Вкусно. — О, ну, конечно, оно само, — ядовито ехидничает Денька. — И насморк тоже сам. Причём, что, сука, характерно, абсолютно без твоего участия. Марш в кресло, — печатает он, и в голосе отчётливо слышен звон металла, — не беси меня, блядь. Виновато понурив плечи, уползаю, куда послали, и тут же из шкафа, точнёхонько мне меж лопаток, прилетает свёрнутый тёплый плед. — Укутался, — командует Денис приказным тоном. — У меня от этого, по твоей задумке, яйца поджиматься должны? — осведомляюсь с усмешкой, но плед ловлю. — Командовать в другой компании и в другом месте будешь. Меня не заводит. — Ты заебал сам себе создавать проблемы, чтобы потом успешно их преодолевать, — начинает закипать Денька, с остервенением выдирая подушки из наволочек. — Я буду командовать, потому что ты недееспособный придурок, который постоянно находит пиздецы всё большей и большей степени тяжести. Ты абсолютно безответственный, бескрышный распиздяй, которому покласть на собственное здоровье, который лезет на рожон и не понимает, что мосты под ногами иногда обваливаются, фуры сбивают на ночной трассе сонных долбоёбов, а люди в лесу в минус пятнадцать замерзают! — пыхтит, сдирает простыню и, злобно комкая, отбрасывает на пол. — Так что, Миша, ради всего святого и грешного, заткнись, блядь! Просто заткнись! Я буду командовать тобой! Как и сколько захочу! Пока ты не поумнеешь настолько, чтобы хуйни не делать! Лениво поднимаю на него взгляд и чувствую, как губы сами собой растягиваются в наглой язвительной лыбе. — Очень эротично, — замечаю негромко, напуская хрипотцы в голос. — Я буквально морально кончил. Ты всё сказал, или покурим — и на второй заход? — Зорин, иди в жопу! — рявкает Деня, с треском выдирая одеяло из пододеяльника. — Это приглашение? — не могу смолчать я. — Миша, — Дениса аж потряхивает всего, а на дне глаз молнии вспыхивают. — Заткнись, блядь! Просто заткнись! — Зря ты так реагируешь, — продолжая улыбаться, хмыкаю я, поправляя плед на коленях. — Я, между прочим, о твоём психическом здоровье забочусь. Эмоциям нужен выход, Деня. Ты же понимаешь: чем больше негативный выброс, тем выше терапевтический эффект. В пледе возле камина достаточно тепло, и пока я смотрю, как языки пламени облизывают поленья, получается совершенно ни о чём не думать, слушая тихое потрескивание в камине и глухой мат за спиной. Денька с постельным справляется быстро, загребает его, испачканное одеяло, подушку — и утаскивает в ванную на первом. Хлопает дверьми где-то наверху, что-то роняет, пару раз очень нелестно поминает чью-то мать и возвращается с новым комплектом. — Надо бы постирать, — крайне спокойно говорит он, закончив запихивать одеяло в пододеяльник. — Ты всё барахло кровью изгваздал. — А ты, я смотрю, остыл, — замечаю с улыбкой. — Трупы остывают, — морщится он, — а я успокоился. Но постирать всё равно надо. — Боже, просто мужчина мечты, — ехидничаю из кресла, застывая в пол-оборота к нему. — Дров наколол, завтрак, небось, приготовил… А теперь ещё и стирать будешь вручную? — Ты явно въебался в сосну, — устало констатирует Денис, крайне злобно подпихивая мне под спину пару подушек, и поправляет плед. — Мне проще наладить электроснабжение в этой дыре, чем вручную перестирать всё постельное, одеяло и подушки. Так что сейчас я тебя покормлю, обработаю твои раны — и ты будешь паинькой, — он весьма неприятно подчёркивает крайнее слово, мерзко, совершенно по-змеиному шипя. — Будешь сидеть на жопе ровно, пить какао с антибиотиками и обезболивающими вместо зефирок, читать своего Джека Лондона, и не отсвечивать, пока я решу, что можно сделать с электричеством. Ты меня понял? — мне очень сильно хочется заржать на это. Вот, прям очень сильно. Потому что, если вчера он беспокоился и злился, то сейчас нет — Денис не обеспокоен — он просто чертовски взбешён, и те слова, которые не печатает, буквально по-змеиному шипит — очень тихо и очень злобно, а на дне его зелёных глаз пылает истинное адское пламя. — Если понял — кивни. Киваю и улыбаюсь. Нравится мне бесить его. Сразу такой выброс энергии. — По-моему, ты злишься, — хмыкаю негромко. — Это всё ещё за вчерашнее, или уже за сегодняшнее? — Это я заранее, — отзывается Денька неохотно. — Я же тебя знаю. Оставлю на полчаса одного — и ты обязательно вляпаешься в какую-нибудь срань. Деня, естественно, со всей щепетильностью и занудством, присущими всем математикам, обрабатывает мне ссадины и заставляет измерить температуру. Ненадолго уходит в кухню, шелестит там чем-то, звенит посудой, и возвращается с подносом. На нём тарелка куриного супа, присыпанного зеленью, чашка какао, стакан воды, блюдце с шоколадным печеньем, и второе, такое же — с горой разнообразных пилюль. — Приятного аппетита, — говорит, пристраивая поднос у меня на коленях. — Колёса выпить. Обязательно. Днём проверю. Почему-то язвить и интересоваться, как он будет это делать, мне совершенно не хочется. Денис снова уходит, щёлкает замком входной двери, что-то роняет в своей половине дома, но вскоре возвращается со стопкой книг и комиксов. Среди принесённого набор очень странный: Конан Дойл, Агата Кристи, Чейз, Джек Лондон, Хемингуэй, и тут же, буквально между томами, «Веном», «Люди Икс», «Стражи Галактики» и «Посланник Ада». — На, вот, — сваливает это всё горой около кресла и отряхивает ладони от пыли, — развлекайся. Если что, телефон у меня в кармане — набирай. Я пошёл решать вопрос со светом. Кое-как позавтракав, отставляю поднос с грязной посудой, вытягиваюсь в кресле, проглотив все свои таблетки, беру чашку какао и открываю Чейза. Не успеваю даже первую страницу перевернуть, как мобильный разрывается входящим. На экране знакомая фотка Васьки с уложенными волосами и дурацким галстуком. Зная Чернова, понимаю, что так просто он не отстанет, потому с тяжёлым выдохом тыкаю по зелёной трубке и откладываю книгу в сторону. — Привет, дорогой, — улыбаюсь, выворачиваясь из пледа, собираюсь с силами, со стоном поднимаюсь и направляюсь в сторону кухни. Курить хочется адски. — Привет, — Вася недолго молчит и хмыкает. — Судя по звукам, с ногами лучше не стало? — Ну, как тебе сказать… — улыбаюсь, выбиваю сигарету из пачки и, нащупав зажигалку, несколько раз ею щёлкаю. — Лучше с ногами не стало. Только с руками стало хуже. — С головой, я надеюсь, нормально? — негромко уточняет Чернов. — Я тоже надеюсь, — с удовольствием затягиваюсь, устраиваюсь на стуле и выдыхаю струйку дыма в потолок. — А что ты руками делал? — крайне осторожно, по слогам спрашивает Вася, судя по звукам, что-то записывая в своём блокноте. — Я ночью пошёл в лес и раскопал могилу, — говорю ему, как ни в чем не бывало, стряхивая пепел, и мысленно считаю от трёх. — Что?! — взрывается Чернов, когда я дохожу до нуля. — Какую могилу?! — Братскую, — отвечаю отстранённо, глядя в стену. — Я не знаю, сколько девушек там. Но знаю, как узнать, когда и где их убили. — Миша, — с тяжёлым выдохом начинает Васька. — Когда я уезжал и оставлял тебя там, в этом доме, одного, говоря не делать глупостей, я подразумевал именно вот это. В каком смысле — ты раскопал могилу? — Ну, в каком… — снова затягиваюсь, прислушиваясь к какому-то звяканью в гараже — видимо, Деня и правда что-то там делает. — Я нашёл остров посреди озера, на котором, под кустом рябины, закопанны тела убитых девушек. Тела достаточно сильно разложились. — А какая почва? — перебивает Вася, мгновенно включаясь, забывая выедать мне мозг. — Глинистая, песчаная. Остров, естественно, окружён водой — это логично, — говорю и улыбаюсь, понимая, что дружить с доктором иногда бывает очень кстати, даже если он — психиатр. — Да, разложились до такой степени тела не сами. Им помог кто-то. Думаю, щёлочью. — Миша, — очень терпеливо, с тяжёлым выдохом начинает Васька, — родной мой, ты, в принципе, представляешь, сколько нужно щёлочи на одно тело? Ты говоришь: «тела» — во множественном числе. Следовательно, оно не одно. А теперь просто допусти возможность, что на такую закупку щёлочи могли бы обратить внимание. Это глупо и нелогично. — Я уже допустил, — говорю ему, раздавливая окурок в пепельнице. — Он не покупал её. Вернее, не так, они не покупали. Убийц двое. — Подожди минуточку, — Чернов тяжело выдыхает и захлопывает свой блокнот. — Чем ты там, скажи, пожалуйста, занимаешься, сидя в этой своей глуши? — Пытаюсь найти серийных убийц, — признаваться очень неприятно. — Миша, — Васька тянет последнюю гласную, со скрипом отодвигая стул в своём кабинете. — Скажи мне, пожалуйста, почему, уезжая в отпуск, ты не можешь просто отдохнуть, как все нормальные люди? Почему ты не хочешь пить, спать, поедать оливье — и никому не создавать проблем? Скажи, тебе скучно жить, не нагружая себя тем, что прекрасно можно было бы решить без твоего участия? — Без моего участия? — ехидно бросаю, со стоном поднимаясь из-за стола. — А что же никто этим не озаботился и не решил, в таком случае? Он убивает уже не первый год. Они убивают. И они продолжат, если их не остановить. Ты же знаешь, если я вижу или слышу кого-то, значит, это нужно. Значит, я должен был оказаться в эти новогодние праздники здесь и остановить преступников. — Так, ладно, хорошо, — судя по звукам, Чернов расхаживает по кабинету туда-сюда. — Сейчас у меня обход, потом два приёма, а потом, Миша, я надеюсь, что смогу заехать к тебе, и ты подробно, очень детально расскажешь мне, зачем ты всё это делаешь и кто тебя надоумил. — А смысл? — скептически хмыкаю, стараясь пересилить боль, и медленно продвигаюсь по коридору обратно в зал. — Ты прекрасно знаешь, что надоумили меня призраки, и делаю я это для того, чтобы им помочь. — Мне не нравится, что ты сидишь один в этой глуши, — говорит Васька обеспокоенно. — Сначала мост, потом какая-то могила. А что будет дальше? Ты сиганешь под колёса КамАЗа, потому что этого призраки захотели? — Ты же знаешь, у меня не бывает суицидальных наклонностей, — напоминаю ему очень спокойно и тихо, надеясь, что мой тон возымеет должный эффект и Чернов всё-таки тоже успокоится. — Вася, послушай, совершенно не вижу поводов для беспокойства. Мне ничего не угрожает. Я ни во что не влезу. Денис присматривает за мной и заботится, чтобы я не сломал себе шею. Я в надёжных руках. Расслабься. — Не могу я расслабиться, — выдыхает Чернов, шурша какими-то бумагами. — Я не видел ни этих надёжных рук, ни их обладателя. Я не знаком с этим твоим Денисом. Откуда мне знать, что не этот твой Денис закапывает каких-то там девушек на острове под рябиной? Откуда мне знать, что этот твой Денис, прочувствовав все прелести твоего поведения и характера, не схватится, допустим, за топор, или за кухонный нож, или за кочергу? Я его не знаю, Миша, и я не знаю, насколько его руки надёжны. Не пойми меня превратно, ты прекрасный, замечательный человек, ты отличный друг, я безумно тебя люблю, но временами даже мне хочется тебя просто убить. Это при том, что мы с тобой знакомы уже не первые десять лет. А, вот, Дениса твоего я ещё не видел. Я беспокоюсь, и потому приеду. Проверю, как ты там — в своей глуши. — Не переживай, — стараюсь убедить его, но, чувствую, попытка успехом не увенчается, — у меня, в моей глуши, здесь всё нормально, мы с Денисом прекрасно проводим время. — Раскапывая братские могилы?! — впервые слышу, чтобы Вася так орал. Чтобы Вася орал вообще хоть на кого-нибудь. — Как хочешь, Зорин, но я приеду! Жди! До встречи! Он сбрасывает вызов, а я снова укутываюсь пледом, улыбаюсь и возвращаюсь к книге. На какой именно странице вырубаюсь — не знаю, но просыпаюсь от тихого, едва различимого бубнежа радио. Прикусываю губы, выползаю из гнезда в кресле, впихиваюсь в тапки и иду на звук. Снег за окнами золотится от заходящего солнца, поэтому понимаю, что, наверное, уже где-то третий час, а то и четвёртый. Дверь в кухню закрыта неплотно. Тихонько открываю её и осторожно ступаю через порог. Денис у плиты что-то готовит. Пытаюсь подкрасться к нему, но тихо ходить у меня не получается. Денька делает вид, что не слышит. Подхожу, упираюсь ладонями в столешницу по обе стороны от него и пристраиваю подбородок на плече, глубоко вдыхая. — Ты пахнешь дымом, бензином, морозной свежестью и палёной изоляцией, — сообщаю ему тихо. — Зато свет есть, — Денька поворачивается в моих руках, и на щеках его от улыбки намечаются ямочки. — Я же говорил, что порешаю. — Каким образом тебе это удалось? — спрашиваю, отступая на полшага назад и выходя из его личного пространства. — Магия, — продолжает сиять он, разводит руками и снова отворачивается к плите. — И знаешь что, ты получил свой обещанный день спокойствия и комфорта, а теперь я имею полное право получить такой же вечер, поэтому сегодня вечером мы не будем бегать ни по какому лесу, не будем откапывать трупы и навещать старушек. Мы проведём этот вечер так, как я хочу. — И как же ты хочешь провести вечер? — улыбаюсь, упираясь бёдрами в край стола, рассматривая очертания лопаток, проступающие под шерстью свитера. — Вечер? — Деня оглядывается, поправляет очки и снова разворачивается к плите. — Хочу провести этот вечер с тобой и Джеком, с вишнёвым пирогом, попкорном и «Веномом» — и тебе придётся это терпеть, хочешь ты этого или нет. — Вишнёвый пирог херово сочетается с Джеком, — улыбаюсь я, устраиваюсь на стуле и закуриваю. — Хочешь сказать, что с попкорном он сочетается лучше? — с тихим смешком выдыхает Денька, присаживаясь около духовки и открывая дверцу. Запахом сдобной выпечки, вишни, карамели и лимона буквально обволакивает кухню. — Хочу сказать, что Джек ещё очень паршиво сочетается с моими лекарствами, — стряхивая пепел, напоминаю негромко. — Знаю, — пожимает плечами Денис, — но ты сам довёл себя до такого состояния, поэтому тебе я взял колу, а себе Джека — всё честно. — Какой заботливый, — ехидно замечаю я. — Я заботлив ровно настолько, насколько ты того заслуживаешь, — Деня бросает взгляд через плечо, разворачивается, захлопнув духовку, подходит ближе и касается губами моего лба. — Иди-ка ты в комнату, — говорит, отстраняясь. — Нечего тебе здесь рассиживаться. Выпей парацетамол и ложись в постель. Я закончу с пирогом и приду. Поступаю, как было велено — выпиваю две таблетки парацетамола, заползаю в постель и уже почти засыпаю, но вскоре приходит Денис. Задëргивает шторы, включает гирлянды, находит нужный фильм, обрабатывает мне ссадины, заставляет померить температуру, и, удовлетворившись показаниями, снова уходит. Возвращается с бутылкой колы, двумя стаканами, коробкой конфет, миской мандаринов, вишнёвым пирогом и шоколадным печеньем. — И где же твой Джек? — усмехаюсь я, пока он заползает в угол, мостится меж подушками и устраивается удобнее. — Солидарность, — легко улыбается Денис. — Я передумал. Иди ко мне. — Это моя фраза, большая грелка, — отражаю улыбку, заползаю к нему и прижимаюсь максимально тесно. — Так ласково меня ещё никто не называл, — язвит он беззлобно, пристраивает поднос на наших коленях, кутает меня в плед, обнимая за плечи, и включает кино. Денька тёплый, уютный и очень домашний. Такой знакомый и близкий, такой родной до последней чёрточки, до последней дурацкой привычки, до этого нервного тика, в котором он иногда поправляет очки, и я успокаиваюсь рядом с ним, расслабляясь, периодически проваливаясь в сон, не понимая, где именно приключения Эдди Брока и его симбиота смешиваются с моими воспоминаниями из детства. Деня перебирает мне пряди волос над ухом и потихоньку таскает печенье с блюдца. — Ты заикался в детстве, — сонно говорю, не открывая глаз. — Сильно. Когда нервничал. — Спи, — Денис улыбается, судя по звуку, снимает очки, звякает ими о поднос, подаётся ближе и прижимается губами к моему лбу. — Тебе приснилось. С тобой — никогда. Веном на экране кого-то смачно жрёт, но этого я почти не слышу. Просыпаюсь от странного звука, а может, и не просыпаюсь. Может, мне это всё только снится. Но, кажется, щелкает замком входная дверь, в коридоре раздаются шаги, а через секунду запахом «Фаренгейта» пропитывается весь дом. — Миша? — будто удивлённо спрашивает взъерошенный Васька в присыпанном снегом пальто. По телеку всё ещё идёт «Веном». За окнами воет метель. И дальше происходит что-то странное. Денис обнимает меня, крепче прижимая к груди, сдвигает на кончик носа очки и, разбивая на слоги, печатая, очень раздельно, жутко как-то произносит: — А ну пошёл вон отсюда! — и, кажется мне, его глаза вспыхивают насыщенным зелёным светом, а Вася вылетает из комнаты, как пробка из бутылки шампанского в новогоднюю ночь.