-13-

Пробуждение оказывается удивительно приятным. Нет, боль никуда не девается, спина ужасно ноет, а руки и ноги всё ещё покалывает, но мне так тепло, так спокойно и комфортно, что глаза открывать совершенно не хочется. Хочется подольше сохранить это ощущение. Телевизор давно выключен, гирлянды всё ещё мигают, меня окутывает приятное успокаивающее тепло, аромат знакомого парфюма и домашнего печенья. Слышно, как за окнами шелестит сухой снег, как тихо потрескивают поленья в камине. Деня лениво перебирает волосы над моим виском и листает что-то в своём телефоне. — Который час? — сонно мурлычу я, прижимаясь теснее. — Половина двенадцатого ночи, — отзывается Денис, наклоняется и, убирая чёлку с моего лба, касается губами открывшегося участка кожи. — Как ты себя чувствуешь? Температура вроде бы спала. — Лучше, — сонно улыбаюсь, полностью не открывая глаз, и буквально вытягиваюсь на нём, устраиваясь удобнее. — Тебе удобно, Миш? — пытается язвить Денька, переплетая пальцы замком на моей пояснице, но ехидство его звучит не злобно. — Ты спишь, или уже проснулся? — Сплю, — открываю всё-таки глаза, оказываясь с ним лицом к лицу. — Какие у тебя планы на ночь? — А есть предложения? — Денис улыбается, заправляя мне за ухо прядь волос. — Я этой ночью абсолютно свободен. — Составишь мне компанию? — продолжаю всё в той же сонной расслабленной манере, ёрзая, устраиваясь удобнее, утыкаясь носом в воротник свитера и поглубже вдыхая смесь запахов табачного дыма и одеколона Дениса. — Даже не знаю, — то ли неосознанно, то ли сознательно — он подхватывает мой расслабленный тон, скользит подушечками пальцев вверх по ткани рубашки от поясницы до лопаток, дальше по шее, и накрывает затылок ладонью. — Ты хорошо себя чувствуешь? — хмурит брови, стёкла бликуют, и я морщусь, снимая с него очки. — Хочу видеть твои глаза, — объясняю, улыбаясь, и скольжу кончиком пальца по его переносице, как раз там, где тонкая полоска старого шрама едва заметна. — Так что, проведёшь эту ночь со мной? Денис скептически изгибает бровь и поджимает губы, на которых уже расцветает невесёлая усмешка. — Всё зависит от того, куда ты собрался переться этой ночью, — говорит он на выдохе. — Что-то мне подсказывает — логика, наверное, здравый смысл и многолетнее знакомство — что это — никак не приглашение в спальню на втором, чтобы покувыркаться там до утра. — Нет, — с коротким смешком отзываюсь я, соскальзываю на край дивана и пытаюсь встать, но болью отзываются и ноги, и поясница. — Сходим на фабрику? — спрашиваю, плюхаясь обратно на задницу. — Как спина? — Деня остается непривычно серьёзным. — Неприятно, — морщась, отвечаю честно, но встаю. — Может, укол — и баиньки? — делает попытку Денис. — Нет, на фабрику, — решительно заявляю, впихиваясь в джинсы. Спину сводит, но пока терпимо. — Ты либо идёшь со мной, либо я иду один. — А ты мне оставляешь выбор? — фыркает Денька и со страдальческим вздохом сползает с постели. — Давай прогуляемся, чего уж. Так хоть я буду уверен, что ты ни во что не вляпаешься. В этот раз мы идём не через лес. Спускаемся и направляемся в нужную сторону по шпалам, обходя заросли и бурелом. Деня, видимо, таким образом пытается облегчить мне путь, а я не возражаю. Сухие пушистые снежинки, тихо шурша, оседают на землю, плавно кружась. Денька закуривает и передаёт мне сигарету после второй затяжки. В посёлке очень тихо. Слышно, как шелестит снег, как поскрипывают старые деревья под порывами ветра и где-то далеко, на самой окраине, по очереди начинают лаять собаки, разбуженные рёвом мотора небольшого грузовичка. Мы доходим до нужного места и спускаемся вниз у коллектора. Вернее, как спускаемся… Сначала прямо с железнодорожной колеи вниз на полянку спрыгивает Денис, а потом я, кряхтя и матерясь, цепляясь за обледенелые молоденькие осинки и поросль шелюга, кое-как сползаю по трубе. Денька ловит меня за шкирку и встряхивает. — Если тебе интересно моё мнение, — всё-таки произносит он, — то я считаю, что тебе сейчас нужно не по заснеженному лесу бегать и всяким там заброшенным фабрикам, а уколоть диклофенак, растереть поясницу, укутаться шарфом, и лечь спать. — У меня нет времени на всё это, — качаю головой я, выворачиваясь из его хватки, — новогодние каникулы скоро закончатся. Я должен буду вернуться в город. Если мы сейчас ничего не сделаем, наши серийники продолжат убивать. Разобраться в этом вопросе нужно сейчас, потому что потом не будет возможности. — Спорить с тобой бесполезно, — театрально, с непомерно трагической миной изрекает Денис, запрокидывая голову к тёмному небу, с которого валятся пушистые хлопья снега. — Пойдём. Быстрее придём — быстрее уйдём. В лесу вроде бы тихо и пусто. И всё нормально, и никто не зовёт по имени, но что-то настораживает меня в этой ситуации. Доходит далеко не сразу, когда мы добираемся до развилки: на лесной дороге отчётливо видны следы протекторов шин автомобиля, который проехал совсем недавно. Замечаю их у поворота около пустоши, где мы с Денисом прогуливали школу в девятом классе. Мы молча переглядываемся, понимая, что машина заехала с противоположной стороны леса, и выбираемся на пустошь к осыпавшемуся колодцу. Старые абрикосы и сливы клонятся к земле под порывами ветра и тяжестью снега, лëгшего на ветки. Лес вокруг окутан тишиной, и слышно лишь, как где-то вдалеке звякает металл о металл. Степь вокруг, как и руины, замело основательно. Чтобы добраться до средины пустоши, приходится постараться, но мы идём, утопая по колено, местами заваливаясь в снег. Мне сразу становится жарко и тяжело, и Денис хмурится, поджимая губы. — Не вздумай расстëгивать куртку, — предусмотрительно шепчет он, но его голос, парадоксально, не тонет в свисте ветра. Я кривлюсь, но слушаюсь. Мы добираемся до нужных ступенек на другом краю луга и застываем у обрыва. Заброшенная фабрика, раскинувшаяся внизу, кажется, спит под снежным покровом. Её мрачный остов со старыми трубами и очертаниями полуразрушенных цехов зловеще темнеет в белой замети. Всё ничего, но ощущение, что упускаю что-то из виду, меня не покидает. От снега светло, как днем, потому машину и открытые дальние ворота я замечаю сразу, и не успеваю даже звука из себя выдавить, как Денька хватает меня за плечи и роняет мордой в сугроб, падая рядом. — Сиди очень тихо, — шипит он на ухо. — Мы же здесь — как на ладони. Заметят. — Не как на ладони! — шёпотом возмущаюсь, выворачиваясь из его хватки и отплёвываясь от снега. — Мы вверху, а они внизу! Главное — не шуметь. Идём ближе, — произношу и, освободившись из его рук, сразу подаюсь вперёд — к обледенелым и заснеженным ступенькам. — Да куда тебя, блядь, опять несёт! — орёт шёпотом позади Денька, но я уже спускаюсь, цепляясь за ветки шелюга, молоденьких осинок и клёнов. С первой площадки открывается лучший вид на двор, фабрику и цеха. Деня нагоняет меня, хватает за шкирку и окидывает злым недовольным взглядом. — Сука! Ты — единственный мужик, за которым я бегаю! И то — с одной простой мыслью: «Хоть бы ты не убился!» — злобно шипит, сверкая малахитовыми глазами. — Потому что, в противном случае, я не смогу сам тебя придушить, когда догоню! — Очень страшно, — улыбаюсь в ответ на его тираду и пытаюсь расцепить хватку на своём капюшоне, не отводя взгляда. У Дениса на волосах и на воротнике куртки тающие снежинки образуют маленькие бисеринки воды, капельками срывающиеся в снег, на скулах едва заметный румянец, а глаза буквально пылают злостью — и он такой живой, такой настоящий и искренний сейчас, такой красивый, что с него такого писать портреты. Я зависаю, глядя на него, но включаюсь довольно быстро, когда во дворе что-то с грохотом падает, слышится глухой вой и отборный мат. Мы с Деней прислушиваемся и переглядываемся. — Председатель? — хмыкает он с усмешкой. — Надо же, даже без переломов обошлось… — Он самый, — прищурившись, киваю во двор я. — Смотри, и бухгалтер там. Это мы хорошо сегодня зашли. Это мы правильно. — Да подожди ты! — шепчет Денька мне на ухо. — Ты знаешь, чем они там заняты? С таким звуком трупы не падают, Миша. — Трупы, может быть, и не падают, — соглашаюсь я неохотно. — Но и хорошие люди просто так не шастают по заброшенным фабрикам в час ночи. — Уделал, — тяжело выдыхает Денис. — Нам надо ближе, — говорю, сползая на одну ступеньку вниз, но Денька удерживает меня за капюшон куртки. — Не прись туда! Заметят же. А меж тем во дворе снова начинается оживление. Председатель и бухгалтер, кряхтя и матерясь, с руганью и стонами заталкивают что-то в серенькую «Газельку». — Смотри, — шепчу я, дёргая Деньку за плечо. — Нихрена не пойму. Что они грузят? — На труп не похоже, — говорит он, присматриваясь, потом на лице Дени вспыхивает искра понимания и он, просияв, выдыхает: — Бля! Да там рабочие столы, облицовка, листы, ленты! Там же нержавейка и цветные металлы. Проводка. Меди навалом. — Они просто пиздят металлолом? — огорчённо вопрошаю я и плюхаюсь жопой прямо на ступеньки. Поясница отзывается опоясывающей режущей болью, но всё херня. — А где же трупы? — Да нет там трупов! — спешит меня убедить Денька. — Ни одного трупа я не вижу. Разве что, председателя, но это — в будущем. — Очень смешно, остряк, — бросаю, не зная, на кого обижаться — на судьбу или на Дениса, или на председателя с его бухгалтером. — Нам надо дождаться, когда они уберутся, спуститься и посмотреть, что там. — Где — там?! — шёпотом орёт Денис, сверкая глазами. — Там заброшенные цеха, проходные, раздевалки, бани, контора, кабинеты — огромная площадь! Миш, нам ночи не хватит, чтобы осмотреть всё! Сюда нужно вернуться днём. Днём будет легче. — Погоди, — достаю телефон из кармана куртки, выключаю вспышку и делаю несколько снимков того, как председатель со своим бухгалтером трамбуют что-то в «Газель». — Пускай у нас на эту парочку хоть что-то будет. — Сфоткал — молодец! — не унимается Денис, дёргая меня за плечо и пытаясь тащить вверх. — А теперь идём домой! Вернёмся утром, когда здесь никого не будет. — Нет, мы останемся и посмотрим, — упираюсь я, выворачиваясь из его хватки. — Вот же ж упрямый ты ишак! — шёпотом возмущается Денька. — Тебе под стать, — ехидно бросаю я. — Боже, как я тебя ненавижу! — орёт в ночное небо Деня шёпотом. — Наши чувства всегда были абсолютно взаимными, — язвлю я в ответ. Пока мы с Денисом с удовольствием и упоением срёмся, как старая семейная пара, «Газелька» внизу, жалобно загудев мотором, выезжает со двора. Денька, опомнившись, хватает меня за шкирку и роняет в ближайший сугроб, прыгая следом. Мы сидим в нём недолго, пока машина, протарахтев нагруженным металлоломом, не скрывается на лесной дороге. — Может, домой? — ещё раз решает попытать счастье Денис, выползая из сугроба. — Нет, пойдём вниз, — решительно говорю я, перехватывая его за запястье и увлекая за собой по ступенькам к забору. Спотыкаясь и поскальзываясь, мы с трудом спускаемся вниз по крутой обледенелой лестнице и добираемся до ограждения. Под ним снега едва ли не по пояс, ледяная корка сразу же проваливается под ногами, и я утопаю, но спрыгнувший в снег Деня за шкварник вытаскивает меня из сугроба. — Ты сам избрал этот путь, — говорит он назидательно, но я не могу вспомнить, из какого фильма фраза. — Пойдём. Барахтаясь в снегу, цепляясь, спотыкаясь и падая, мы кое-как добиваемся до запертых ворот. Лес вокруг тих и безлюден. Кажется, даже ветер унялся, и снежинки, плавно кружась, мягко оседают на ветви растущих вокруг деревьев. Деня дёргает ворота несколько раз, ударяет по ним ладонями и поворачивается ко мне, разводя руками. — Придётся идти домой, Миша, — как-то крайне радостно сообщает он. — Закрыто. Видишь? За-кры-то — и ключа у нас нет! — Когда нас с тобой это останавливало? — усмехаюсь я и, расстегнув куртку, скидываю на снег. — Вспомни нас в семнадцать. Идём. Прикусываю губу, стараясь справиться с болью, разгоняюсь, отталкиваясь от лежащих у забора скатов, подпрыгиваю, цепляясь за дубовую ветку, подтягиваюсь и легко перемахиваю забор, приземляясь в сугроб на территории фабрики. Поясница и ноги мгновенно отзываются такой оглушающей резью, что в ушах звенит и перед глазами темнеет. Как-то отползаю в сторону — и очень вовремя. Деня перепрыгивает вслед за мной, надеясь, видимо, эффектно приземлиться, но сугроб ему в этом мешает и он плюхается в снег, как мешок с картошкой на днище грузовика. — Твою мать! — выползая из сугроба, он отплёвывается, поправляет куртку и зачёсывает пятерней чёлку со лба к затылку. — Скажи, пожалуйста, почему, как мы с тобой лазили через заборы в семнадцать — ты помнишь отлично, но больше нихрена не помнишь из того, что ещё мы с тобой делали в семнадцать лет? — явно психует, сплёвывает талый снег и осматривается. Я тоже осматриваюсь, переводя взгляд на чернеющие строения фабрики впереди, на заброшенные цеха с открытыми воротами, скрипящими на ветру, ангары и проходную. — Пойдём, — киваю на здания, направляясь вперёд. — Что ты ищешь здесь? — спрашивает Денька, выуживает из внутреннего кармана куртки фонарь и включает его. — Что ты хочешь здесь найти? — Трупы, — бесхитростно отзываюсь, пожимая плечами. — Место, где удерживали девочек. Хоть что-нибудь. Возможно, склад со щёлочью. — Миша, мы сейчас ничего не найдём, — старается убедить Денис. — Давай вернёмся сюда днём. Я попробую найти план фабрики, возьмём ножовку по металлу, и тогда… — Миша… — раздаётся откуда-то сверху едва различимый женский голос. — Умолкни, — очень раздельно прошу я, отбираю у него фонарик и выключаю. — Чёрт, только не снова, — страдальчески тянет Денька, закатывая глаза, но я, завидев тускло светящийся силуэт впереди, срываюсь с места. — Да что ж такое?! Миша, подожди! Девушка юркает за открытые ворота одного из зданий, и я припускаюсь за ней, не задумываясь. Влетаю в помещение и резко останавливаюсь. Пахнет пылью и морозом. Вокруг темно, не видно нихрена. На улице светлее. Приходится врубить фонарь и осмотреться. Я нахожусь в огромном холле. На полу и на стенах мозаика. «1976» — красуется на панно слева. Куда-то наверх ведёт широкая лестница со множеством ступенек, но я туда не иду. Впереди мелькает девушка, махнув подолом светящегося платья, и вынуждает меня сорваться следом. Под хруст осколков стекла и треск щепок, припускаюсь за ней налево по коридору, минуя двери, решётки, некогда «красный уголок», и вылетаю к глухому углу с огромным окном. Рама давно выцвела и почернела от плесени. Она скалится осколками разбитых стёкол и жалобно поскрипывает на ветру. Хмыкаю и сразу же выбираюсь наружу, оказываясь на открытом просторе с прекрасным видом на ангары, склады, какие-то хозяйственные строения и небольшой домик с надписью: «Столовая №1» — внизу. Девушка выглядывает из-за угла здания и манит меня рукой. Иду за ней, утопая в снегу по колено. Ноги болят, спина ноет — бежать нет сил. Да и особо не побегаешь. Дохожу до столовой и осматриваюсь. Здесь довольно расчищено. Непохоже, что снега намело слишком много. Или, возможно, кто-то сюда приезжал не так давно. Несколько раз дёргаю дверь, звеня цепью с массивным замком, устало плюхаюсь жопой на снег около столовой и закуриваю. — Что, картина Репина «Приплыли»? — бросает невесть откуда выскочивший Денис, упирается ладонями в колени, восстанавливая дыхание, стряхивает снег с капюшона и кивает на двери. — А в чём загвоздка? — Нужна ножовка по металлу, — развожу руками я. — Да ну? — он наклоняется, забирает у меня сигарету на две затяжки, после возвращает, выпрямляется и с одного удара ноги открывает двери столовой. — Прошу, милсдарь Лютик, после Вас, — по-шутовски раскланивается и протягивает мне руку, помогая подняться. — Это вандализм, — замечаю я, когда мы оказываемся лицом к лицу. — И ты не тянешь на Геральта. В тебе артистизма — как раз для Лютика. — О да, Лютик, вышибающий ногами двери и голыми руками откручиваюший бошки врагам, — усмехается он, — а ещё, вторгающийся в частную собственность. Когда два соигрока не могут определиться, одному неизбежно приходится брать роль Геральта на себя. Смирись, бард. — Мы могли бы быть поаккуратнее, — говорю негромко, выхватывая светом фонаря в столовой стулья и столы. — Всегда пожалуйста, Зорин, — ехидничает Денька, шагая внутрь. — Ну, и что ты хочешь здесь найти? Нержавеющие десятиведёрные кастрюли, которые ещё не успели спиздить? — Нержавеющую первую любовь, блядь, — язвлю в ответ, медленно окидываю взглядом помещение и принюхиваюсь. — Миша! — раздаётся откуда-то из-за колонны, и тонкая светящаяся рука, скользнув по мозаике, растворяется во тьме. — Туда нам надо, — киваю я, выхватывая у Дениса фонарь, и проскальзываю внутрь, уверенно следуя вперёд. Огибаю столы, захожу за стойку и с ноги открываю дверь в кухню. Как горячей удушающей волной накрывает. От солоноватого металлического пряного запаха крови сразу делается тошно. — Блядь! — зажимая нос ладонью, стараюсь побороть рвотные позывы. — Что за хрень здесь случилась? — Дай сюда, — Деня отбирает у меня фонарь и шагает в помещение, выхватывая светом каждый угол, кафель, мойки и столы, но крови нигде нет. Ни единой капли. — Миша, здесь ничего, — качает головой он. — Ну, я же чувствую, как воняет, — говорю, зажимая рот ладонью. — День, я буду блевать, — мотаю головой, стараясь справиться с подступающим приступом тошноты, и шустро вылетаю на улицу. Свежий морозный воздух не помогает. Голова всё равно кружится. Оседаю коленями в снег возле столовой, загребаю его в ладони и умываюсь, умываюсь, но это не отрезвляет. На белом насте остаются кровавые отпечатки. Денька выходит следом, протягивает мне руку и говорит: — Вставай. Миша, вставай. Нам надо идти. Мы сейчас ничего не найдём. Давай завтра возьмём ножовку, фонари — и вернёмся. — Подожди, — прошу, слыша собственный голос, как сквозь толщу воды, и сглатываю, сглатываю, но тошнота, подкатывающая к горлу, никак не проходит. — Ты же чувствовал, как там пахло? Как на бойне. Они же где-то здесь убивали их. Они убивали этих девочек тут. — Миша, — Деня подхватывает меня под руки и заставляет встать на ноги. — Там чисто. Там нет ни единой капли крови. Мы там ничего не найдём, — объясняет, как маленькому ребёнку, терпеливо и медленно, и это пиздецки бесит меня. — Сейчас мы должны уйти. Если захочешь, вернёмся завтра. Но сейчас нам здесь быть не надо. Тебе плохо. Я выпрямляюсь, прищуриваюсь и в свете выплывшей из-за туч луны, замечаю, как на холме, прямо напротив нас, что-то поблескивает. — Что там? — медленно выдыхаю я, хмурясь. — Денис, там что-то есть. — Да хрен его знает, что там, — пожимает плечами он. — Может быть, старая сторожка. Она за пределами фабрики всегда была. А зачем тебе? — Не знаю, — рвано выдохнув, справляюсь с приступом тошноты, облизываю губы и закуриваю. — Ты прав, — соглашаюсь неохотно. — Лучше уйти сейчас, и вернуться сюда при свете дня. Заодно и посмотрим, что там — на холме. Сейчас лучше пойдём домой.