-14-

Просыпаюсь я, как бы ни было неприятно это осознавать, от боли. Спина ноет так, что это, буквально, сковывает всё тело. Не повернуться, не вдохнуть нормально. Со стоном открываю глаза, делая глубокий вдох, и сажусь в постели, тут же падая обратно на спину. Ощущения просто, бля, волшебные. Лежу, силясь отдышаться и чувствуя, как всё тело покрывается липкой холодной испариной. Созерцаю потолок. Простыня рядом холодная — Денис ушёл давно, но из кухни приятно пахнет ванилью. Собравшись, прикусываю губу, кое-как встаю, доползаю до ванной, умываюсь, прочëсываю влажные от пота волосы и, поразмыслив, решаю не бриться. Руки выглядят уже получше, но стоять, дышать и шевелится просто больно. От холодной испарины, кажется, пижама прилипает к телу. Надо бы в душ. Очень надо. Но заставить себя пойти туда я не могу. Возвращаюсь в комнату, забираюсь под одеяло и растекаюсь под ним, прикрывая глаза. Сука, ну, больно же! Больно настолько, что мысли беспорядочно мечутся в черепушке, как рой перепуганных пчёл в улее, и отказываются хоть сколько-нибудь упорядочить своё движение. — Доброе утро! — непомерно бодрый Деня заходит в комнату с подносом и горой каких-то бумажек под мышкой. — Как спалось? — он кидает бумажки на кровать, рядом ставит поднос и, наклонившись ко мне, касается губами лба. — Ты горишь, — замечает, моментально серьëзнея и каменея лицом. — Надо выпить жаропонижающее. — Нормально спалось, — говорю, растирая лицо ладонями, чуть приподнимаюсь и плюхаюсь обратно на кровать. — Странный сон снился. Мост наш, визг шин по асфальту, скрежет сминаемого металла. Не помню ничего больше. Но, в целом, всё хорошо. — По-моему, в целом, ты лжёшь, — чеканит Денька, пихает мне в руки чашку с водой, три таблетки парацетамола, тяжело выдыхает и присаживается рядом на диван. — Ты полночи стонал так, что я уснуть не могу. Как твоя спина? — А почему ты к себе не ушёл? — тут же спешу перевести тему я, глотнув таблетки. — Потому, придурок века, что друзей не бросают, — крайне серьёзно, даже как-то зло отзывается Денис. — Но ты не переживай. Эту ночь я провёл с пользой. Вот это — тебе, — он протягивает мне стопку макулатуры. Беру её на автомате и листаю страницы, ещё тёплые от принтера, а потом перевожу взгляд на Деньку. — Это что, Денис? — Это? — тяжело выдыхает он, глянув на внушительный пресс бумаги. — Это, Миша, пропавшие девушки. — По области? — решаю уточнить. От размеров пресса делается дурно. В нём не меньше полутора пачек бумаги. — По всей стране, — с тяжёлым выдохом отзывается он. — За десять лет. Обещал тебе найти. Пообещал — сделал. Я всегда выполняю то, что обещаю. Информацию тебе достал. Сортируй, перебирай и выбирай подходящих. — Спасибо тебе, — киваю я, погружаясь в чтение. — Мне надо немного времени, чтобы разобраться. — Тебе надо много времени, чтобы поправиться, — говорит он, звякая чем-то на подносе, а я, не глядя, таскаю из тарелки сырники. — Я, когда за творогом ходил в деревню, зашёл в аптеку, — начинает Деня медленно и тяжело, словно этот разговор даётся ему с огромным трудом. — Тебе надо сделать укол, Миш. Надо уколоть диклофенак. Станет легче. — А, отлично, — полностью погрузившись в досье, легко отзываюсь я, жуя сырник. — Ты уже делал уколы? На миг Деня замолкает и делает глубокий вдох. — Себе — да, — говорит он так, словно борется с рвотными позывами, подкатывающими к горлу. — Внутривенно и внутримышечно. — А другим? — я на секунду отрываюсь от разглядывания фотографии голубоглазой блондинки на листке. — Другим — нет, — с тяжёлым выдохом отзывается он, как-то слабо, вымученно улыбаясь. — Но есть же «YouTube»! Это несложно. Я найду видеоурок, посмотрю — и смогу. — А, прекрасно, — улыбаюсь я, макая очередной сырник в черничное варенье. — Если у тебя всё есть, давай, коли, картинка-медсестра. — Иди в жопу, Миша! — крайне раздельно произносит Деня, раздраженно сверкнув глазами из-за стёкол очков. — Заткнись и читай свою выборку, а я буду смотреть «YouTube». — Идёт, — соглашаюсь легко, погружаясь в чтении и не вслушиваясь в то, чем там занимается Денька. Сразу отбираю неподходящие фотографии, откладывая на пол возле дивана, отсеиваю ненужное, оставляю только тех, кто подходит нам по типажу. Пока не просматриваю их, не читаю имена, не вникаю в географию — пока просто выбираю подходящих. Мы с Денисом медленно тягаем сырники из общей тарелки, и в какой-то момент он перестаёт это делать, полностью сосредотачиваясь на видео. — Чем ты там занимаешься? — отрываясь от стопки распечаток, поднимаю взгляд на него, пребывающего в глубоком охуении. Сказать, что Денис побледнел — это ничего не сказать. Цвет кожи его лица представляет собой странную смесь белого, серого, синего и зелёного, и, в целом, Деня выглядит так, будто сейчас начнёт блевать. — Эй, ты в порядке? — хлопаю его по плечу я. — В полном, — Денька сглатывает так, словно пытается бороться с приступом тошноты. — Только мне нужен маркер, циркуль, линейка, штангель и транспортир, — впервые я вижу его таким перепуганным и обескураженным одновременно. — Нахрена? — хмурясь, не совсем понимаю. — Ну, надо поделить ягодицу на четыре равных части, а потом нарисовать мишень размером десять на десять, — по мере того, как он объясняет, чувствую, что моя левая бровь всё сильнее самопроизвольно изгибается. — Нахрена? — чуть более нервно, чем следовало бы, повторяю свой вопрос я, находясь в полнейшем недоумении. — Так сказал вот этот милейший молодой человек из скорой помощи, — Денис поворачивает ко мне свой телефон с открытым видеоуроком, в котором, действительно, очаровательный молоденький блондин с пронзительными голубыми глазами вещает о том, как можно сделать укол. — Хочешь, я тебе перемотаю на начало? — Нет, спасибо, обойдусь. Мальчик, конечно, симпатичный, но не настолько, — улыбаюсь я, переворачиваюсь на живот и утаскиваю за собой тарелку с сырниками. — Ты это предложил — не я — тебе и колоть. Вперёд. — В зад, — ехидно изрекает Денис и резко замолкает. — Знаешь, — с минуту помолчав, начинает с дрожащим выдохом, — делать себе внутривенные инъекции гораздо проще. — Господи, я прошу тебя! — театрально закатываю глаза, только теперь понимая, что эту дурацкую реакцию невольно перенял у него, выдыхаю и продолжаю листать распечатки. — Это всего лишь жопа! Всего один какой-то укол. Ты справишься. — Сейчас, — тяжело пыхтит Деня в каком-то странном замешательстве. — Я… Это… Линейка. И штангель. Десять на десять. И мне, кажется, нужно покурить. И подышать. — Может, тебе нашатыря? — с улыбкой хмыкаю, косясь на него и стараясь не выглядеть очень уж довольным. — Валерьянки? Бумажный пакет? Я Дениса таким потерянным не видел с шестнадцати лет. Когда он нервничает, давление подскакивает, от этого скулы и щёки моментально розовеют. Но, честно говоря, в шестнадцать это выглядело более… Органично, что ли? — Миша! — злобно рявкает Денька. — Мне тридцать лет, блядь! — а грызёт нижнюю губу точно так же, как в шестнадцать. — Уж поверь мне, с каким-то сраным уколом я справлюсь! — Дерзай, — улыбаясь, пожимаю плечами я. — И не надо так нервничать. Годы уже не те, вон, у тебя давление скакнуло. Аж покраснел весь, — облизываю подушечку пальца и переворачиваю очередную страницу, вдохнув поглубже. — Я не чтобы подколоть. Я из чисто человеческого участия. Может, тебе нашатыря? Или лучше коньяка? — Иди на хер, Миша! — шипит Денис, соскакивая с дивана. — А я иду за линейкой и покурить. И я вернусь! И сделаю тебе укол! Не надо лежать с такой довольной рожей, будто ты выиграл у меня в шахматы! — Даже не думал, — улыбаюсь я, возвращаясь к чтению. Денька уходит, где-то шуршит чем-то, что-то роняет, матерится и возвращается с крайне недовольным видом. Наматывает круг по комнате и останавливается напротив меня, скрещивая руки на груди. Я лежу — как лежал — на животе, перебираю страницы распечаток и доедаю сырники. — Ты не встречал мою линейку и циркуль? — сдвигая очки на кончик носа, спрашивает он. — А что твои линейка и циркуль делают в моей части дома? — усмехаясь, осведомляюсь я, отодвигая распечатки ближе к спинке дивана. — А, то есть, тебя не интересует, что в твоей части дома делаю сам я, мой экип и половина содержимого моего гардероба? — он, как зеркало, отражает мою усмешку — до ямочки на щеке. — Абсолютно не интересует, — хмыкаю, продолжая улыбаться, и подпираю щёку ладонью, разглядывая его в тусклом утреннем свете. — Тебе, вот, прямо сейчас, в данную конкретную минуту, нужна линейка и циркуль? Мне ещё так долго со спущенными штанами лежать, или ты всё-таки сделаешь укол? — Ты не понимаешь, — крайне серьёзно изрекает Денис, глядя мне в глаза. — Нужно разделить ягодицу на четыре равных части, — смотрю в ответ и, видимо, в моём взгляде всё-таки что-то отражается, потому что Деня вроде бы слегка тушуется. — В крайний раз я линейку и циркуль оставлял в кухне у тебя, — говорит он, потоптавшись по комнате. — Я не знаю, куда они могли деться. — Можно задать тебе глупый вопрос? Ещё раз, для тех, кто на бронепоезде, — тяжело выдыхаю, с ног до головы окидывая его взглядом, который просто так и вопрошает: «Ты вообще нормальный?» — Что твоя линейка и циркуль делали в моей кухне? — Мне нужно было сковородку пергаментом застелить, — как ни в чём не бывало, отвечает он, возвращая очки на переносицу. — Не вижу связи, — считаю своим долгом сообщить, поджимая губы. — А как, по-твоему, я должен был вырезать пергамент, чтобы застелить днище сковороды? — вроде бы раздражается Денька. — Я взял линейку, всё высчитал, отмерил, расчертил, а потом… Я с таким хлопком прикладываю ладонь к собственному лбу, что Денис замолкает. — А просто взять сковородку, поставить её на пергамент и обвести простым карандашом — ты мог? — очень тихо, спокойно, словно у маленького ребёнка, спрашиваю я. Деня меняется в лице, как-то даже светлеет, а потом переводит на меня наивный-наивный взгляд глубоких зелёных глаз. — Я не подумал, — выдыхает он ошарашено. — Обожаю айтишников, — улыбаюсь, прикрывая глаза, а потом и вовсе глухо ржу, уткнувшись мордой в подушку. — Боже, ребята, зачем вы всегда всё усложняете? Жизнь — это не квадратное уравнение. Временами она настолько предельно проста, что даже становится смешно. — Отцепись! — коротко бросает Денис, начиная снова нарезать круги по комнате. — Не найду линейку — возьму рулетку! Прикусываю губу, натягиваю штаны и, кряхтя, поднимаюсь с постели. Ловлю его на третьем круге и, встряхивая, заглядываю в глаза. — Эй, — улыбаясь, снимаю с него очки. — Деня, остановись. Тебе не нужна линейка. И циркуль тебе тоже не нужен. И никакие мишени тебе рисовать не надо. — Мне нужен угол девяносто градусов, — виновато говорит он, отводя взгляд, но очки у меня всё же отбирает. — Какой, блядь, угол? — чувствуя, что начинаю закипать, очень тихо и спокойно, вкрадчиво интересуюсь я. — При внутримышечных инъекциях нужно вводить иглу под углом девяносто градусов, — бубнит он, словно заученную фразу из учебника. Отпускаю его, отхожу на полшага и растираю переносицу. Спокойно, Миша. Просто, бля, спокойно. Вспомни, кем он работает. Вспомни, на кого он учился. Потолерантнее надо быть, Миша. Денис не виноват. Он просто видит мир иначе. Ты, вон, тоже видишь мир иначе, что, правда, под другим углом — и он не злится на тебя. И ты не злись. — Деня, ей-богу, — очень спокойно говорю, глядя на него. — Или ты сейчас уколешь мне этот грёбаный диклофенак, или доведёшь меня до нервного тика — и я его уколю себе сам. — Нет! — орёт Денис, моментально включаясь. — Ты так не изогнёшься! У тебя болит спина! А вдруг ты заденешь какой-нибудь капилляр — и — хуяк! — вся жопа в кровище, трусы в кровище, пижама в кровище, диван в кровище — весь дом в кровище!!! Как я потом ментам объясню, что у нас с тобой здесь произошло?! — Денис, — изгибая обе брови, смотрю на него, как на душевнобольного. — Какие ты комиксы ночью читал? — Никакие, — мрачнеет он, поджимая губы. — В основном — сводки по пропавшим без вести. Ладно, — выдыхает тяжело. — Ложись. Я попробую на глаз. Но лучше было бы взять линейку! — Слушай, Власов, — чувствуя, как приступ дикого бешенства подкрадывается опасно близко, словно пиздец, который был виден издалека, начинаю я очень тихо и вкрадчиво. — Если я, блядь, ещё раз услышу о твоей грёбаной линейке, я тебя этой ебучей линейкой отпизжу! Я понятно объясняю? — Ты угрожаешь мне или обещаешь? — усмехается он лукаво-лукаво, глядя на меня. — Думаю, что всё-таки угрожаешь. Или ты думаешь, что угрожаешь мне, — продолжая улыбаться, делает шаг навстречу, а я не отступаю. — Но у тебя получится это, — делает ещё один шаг — и мы оказываемся лицом к лицу, так близко, на расстоянии выдоха, — только в одном случае, — он глотает короткий смешок и качает головой. — Если ты, конечно, сможешь разогнуться. Я с хлопком накрываю оба его плеча ладонями и улыбаюсь. Мы прижимаемся лбом ко лбу и одновременно начинаем тихо ржать, прикрывая глаза. — Сука, это истерика! — глотая смешки, выдавливает из себя Денька. — Бля! Если бы себе — у меня бы не дрогнула рука. А тебе… — он с глухим воем протяжно выдыхает, справившись с приступом смеха. — Ты не понимаешь. Мне ссыкотно. — Тебе тридцать лет, — улыбаюсь я, не открывая глаза, накрываю его затылок ладонью и притираюсь лбом ко лбу, — ты справишься. Это же не оперировать меня без наркоза, в конце концов. Это — просто укол. — Подожди, — Денис не отстраняется и не открывает глаз. — Мне всё равно нужна линейка. — Деня! — взвыв, отскакиваю от него на полметра разом, даже забывая о том, что у меня зверски болит спина. — Ты достал меня! — А как мне отмерить две трети иголки? — скептически хмыкает он. Делаю глубокий вдох, мысленно считаю от трёх и заставляю себя успокоиться. Снова подхожу к нему, накрываю ладонями плечи, ощутимо стискиваю и, легонько встряхивая, заглядываю в глаза. — Власов, — медленно произношу, ища на дне его глаз понимание. — Дорогой мой, любимый мой человек, послушай, пожалуйста, меня. Не усложняй жизнь мне и себе своей сраной математикой. Меня от неё тошнит. — Это тебя от обезболивающих тошнит, — как-то неуверенно подаёт голос он, опускает голову и отводит взгляд. — Нет, от математики, — перехватывая его за подбородок и заставляя запрокинуть голову, чтобы глаза в глаза, твёрдо заявляю я. — Если ты впихнëшь иголку в мою ягодицу не на две трети, не поверишь, Земля не остановится и не сойдёт с орбиты, ад не разверзнется у нас под ногами, и черти не утащат нас на свои сковородки. Просто сделай этот чёртов укол — и дальше у нас будет свободный день, и дальше мы сможем пойти в участок и поговорить с Серёжей. — Какой участок? — Денис недовольно хмурится, отступая от меня на шаг. — Зорин, ты дебил? — очень серьёзно спрашивает он, скрещивая руки на груди. — Ты еле, блядь, шевелишься. Сядь на жопу. Никаких участков. Ты отдыхаешь сегодня. — Ну, да, правильно, — бесясь, наматываю круг по комнате, напрочь забывая о боли в спине — всё-таки злость придаёт мне сил. — Я, значит, сейчас сижу на жопе, а эти скоты убивают ни в чём неповинных девушек, да? А я сижу на жопе! Отличный, блядь, план, Деня! — получается ядовито, как никогда. — Обращайся, — мрачно произносит он. — У меня такого целый мешок в гараже. — Делай чёртов укол! — требую я. — А, вот, не буду! — надувается Денька, поджимая губы. — Как только я уколю тебя, ты сразу же напялишь на себя курточку и бодрой рысью рванëшь в участок, а мне это не надо. Лежи, страдай! — Ты думаешь, если ты не уколешь мне укол, я не рвану в участок? — с тихим смешком спрашиваю, присаживаясь обратно на диван и тут же вою, потому что спина отзывается вспышкой острой боли. — Ладно! — психанув, Деня хватает шприц и ампулу с подноса, хорошенечко её встряхивает и, зажимая краем пододеяльника, с хрустом разламывает. — Сделаю я тебе укол. Ложись. Больной, блядь… — бухтит там, сзади, что-то ещё, но я не слушаю. Укладываюсь, прикрываю глаза и медленно выдыхаю. Никаких телодвижений за спиной не происходит. — Чем ты занят? — вопрошаю тихо, от скуки притягивая к себе стопку распечаток. — Делю ягодицу на четыре части, — замогильным голосом отвечает Денис. — Так. Хорошо. Ягодицу поделили. Мишень. Надо нарисовать мишень, — плюхает, видимо, спиртом на вату. — Мишень. Рисуем мишень. Минут пять он сосредоточенно возит несчастной ваткой по моей заднице. Я лежу. Я спокоен. Я терпелив. Я изучаю четвёртое досье. — День, — решаю подать всё-таки голос, — ты уснул там? — Нет, — тяжело выдыхает он, — я отмеряю две трети иголки. Ты готов? — Уже полчаса как, — переворачивая страницу, убираю неподходящую кандидатуру в стопку таких же. — О’кей, полетели, darling, — с напускной бодростью, но всё равно заметно нервно выдыхает Денис; я начинаю ржать, хрюкаю и утыкаюсь мордой в подушку. — А ну прекратил немедленно! — гаркает он, от души шлёпнув меня меж лопаток. — Не смей трястись! Диван ходуном ходит! У меня и так руки дрожат, а тут серьёзная медицинская процедура! — всё-таки вгоняет иголку в ягодицу, видать, со злости, и замолкает. — День, ты живой? — решаю уточнить я. — Замолкни, бля! — глухо выдыхает он; я чувствую, как дрожат его руки на шприце. Диклофенак Деня вводит, наверное, минут пять. Лежу смирно, стараясь не заржать. Получается с трудом. — Всё! — победно сообщает Денис, встаёт с дивана и склоняется ко мне, шлёпнув кусок проспиртованной ваты на мою задницу. — Ты жив? — Я-то? — скептически тяну, окидывая его взглядом, и картинка, открывшаяся мне, совершенно не радует. У Дениса какой-то странный, бледно-зелёный цвет лица, честно говоря, очень хорошо гармонирующий с его глазами, и совершенно перепуганный вид. — Да всё со мной нормально, — спешу заверить я. Денька выпрямляется, утирает тыльной стороной ладони испарину со лба, снимает очки и с облегчением выдыхает. — Ну и заебись! — подводит итог он, и в следующий момент с грохотом падает на пол. — Пиздец, — констатирую, растирая место укола и садясь на диване. — Приплыли, блядь, сушите вёсла. Деня, — натягиваю штаны и кое-как наклоняюсь над ним. — День, ты чего? — легонько хлопаю по щеке, он вздрагивает и нехотя открывает глаза. — Юный фельдшер, ты как? — улыбаюсь ему я. — Зорин, я тебя ненавижу, — с придыханием произносят Денис, поднимаясь с пола. — Ничего, — улыбаюсь, провожая его взглядом. — Это я потерплю.