-16-

— Он понравился тебе, — как-то странно усмехается Денис, когда мы, выйдя из участка, направляемся вперёд по аллее. — Она? — решаю уточнить я, а то вдруг ослышался. — Он, — хмыкает Деня, состроив совершенно нечитаемую рожу. — Арефьев этот. Он тебе понравился. — С чего ты взял? — хмурюсь, притормаживая, и поворачиваюсь к нему, специально чётко разбивая слова. — А что это были за фокусы? — Денис улыбается в ответ, а на дне его глаз плещется что-то тёмное и потустороннее, что мне никак не удаётся классифицировать и наградить названием. — Что это было за облапывание бумаг на его столе? — Не понимаю, о чём ты, — качаю головой я, честно стараясь прикинуться идиотом. — Что это за обмен взглядами и улыбками? — не ведётся Денька. — Это что, приступ ревности? — усмехаюсь, резко останавливаясь, потому что до меня, наконец-то, доходит, откуда растут ноги у зарытой собаки. — Ревности? — тянет Деня, как-то брезгливо морщась. — С чего вдруг? Просто, я считаю, можно было бы найти экземпляр и посимпатичнее. — Он мне не понравился, — улыбаясь, выдыхаю облачко пара в морозный воздух. — Тебе показалось, — молчу недолго и качаю головой, сдаваясь. — Ну, хорошо, хорошо. Он — мне не понравился. Но парфюм у него классный. — Так бы и облизал? — мерзко коверкает голос Денис, и на дне изумрудных радужек его глаз вспыхивают яркие искорки почти бесовского веселья. — Я этого не говорил! — отзываюсь немного охуело, потому что, кажется, он в башку мою забрался. — Ну, ты подумал, — непомерно довольно лыбится Денис, прикуривает и передаёт мне сигарету после второй затяжки. — Не надо так округлять глаза. Я тебя с детства знаю. Я знаю, как ты реагируешь на запахи, которые тебе нравятся. — Я тебе уже говорил такое когда-то? — спрашиваю, потому что, как ни копаюсь в воспоминаниях, никак не могу вытащить нужные. — Мне? — Денька улыбается и недолго молчит. — Мне, может быть, и говорил. Делаю глубокий вдох, прикрываю глаза и мысленно считаю от десяти, чтобы успокоиться, а пока успокаиваюсь, решаюсь: спросить или нет. — А делал? — всё-таки озвучиваю вопрос, чувствуя, как сердце стекает в пятки. — Какой ответ ты хочешь услышать? — Деня лукаво, совершенно по-лисьи улыбается, притормаживает и поворачивается ко мне, заглядывая в глаза. — Правдивый, — просто выдыхаю, не отводя взгляд. — Правдивый — вспомни сам, — моментально серьëзнея, отзывается Денис, осматривается и, как ни в чём не бывало, переключается: — Ты хорошо себя чувствуешь? Может, в аптеку зайдём? — Пожалуй, — кивая, соглашаюсь я. — К вечеру всегда становится хуже. Давай зайдём в аптеку. О, старый букинистический магазин возле почты до сих пор работает? — вспоминаю, едва не шлёпнув ладонью себя по лбу — хорошо, что вовремя. — Конечно, — Деня улыбается, пожимая плечами. — В этих местах мало что меняется. А зачем тебе? — Хочу купить карту, — мрачнея, отвечаю я. — Мне хочется понимать, где были похищены погибшие девушки. Когда закончу перебирать выборку, я найду их всех, потом разберу по годам и по месту проживания, и тогда, может, смогу очертить охотничьи угодья наших серийников. В общем, мне нужна карта. Большая. И коробки три кнопок. И ещё, желательно, нитки. Красные, оранжевые — любые яркие. — У тёти Розы на чердаке две коробки ниток, — напоминает Денька так, как будто я должен это всё знать. — Выберешь любые, которые на тебя посмотрят. А за картой — хорошо — давай зайдём. В аптеке мы покупаем ещё упаковку диклофенака, пять шприцов, целый пакет обезболивающих, жаропонижающих и антибиотиков, хлоргексидин, стрептоцидовую мазь, бинты и ещё много разных нужных вещей. — Никогда столько денег не оставлял в аптеке, — говорю я, когда мы, наконец-то, спускаемся по ступенькам с внушительным белым пакетом. — Странно, — язвительно замечает Денис, — учитывая, что ты, при каждой удобной и неудобной возможности, стараешься покалечиться. После мы заходим в букинистический, покупаем там карту, четыре коробки кнопок, пару выделителей, а заодно, раз уж выбрались со своего хутора, решаем заглянуть в продуктовый. Ближе к часу я чувствую, что диклофенак постепенно отпускает. Шевелиться всё тяжелее, боль становится более острой, и, пока не стало совсем паршиво, предлагаю Деньке, разбирающему пакеты: — Давай сходим на фабрику. Сетка мандаринов выскальзывает у него из рук, и её содержимое раскатывается по всей кухне. — Нахрена? — Денис присаживается, подтянув джинсы на коленях, поправляет очки и принимается отлавливать удирающие мандаринки. — Мы же уже сходили в участок. Ты поговорил с этой Орленко. Она вроде баба адекватная и ответственная. Она сама съездит на фабрику и всё осмотрит. — Деня, пока она раскачается и достанет необходимые документы, наши серийники успеют убить ещё не одну жертву, — максимально спокойно, очень терпеливо начинаю я. — У нас нет времени. Нужно идти сегодня. Тем более, ты сам обещал, что мы вернёмся туда при свете дня с ножовкой и фонарями. Пока ещё достаточно светло. Ножовка у меня в гараже есть, фонари тоже найдутся. Давай сходим. Вдруг мы с тобой сможем найти то, что не сможет найти капитан Орленко. — У тебя болит спина, — медленно, словно маленькому ребёнку, начинает объяснять Денис, в точности копируя мой тон. — Ты нездоров. Тебе нужно отдыхать. Давай сходим на фабрику, но хотя бы не сегодня. Ты совершенно не в том состоянии, чтобы лазить по сугробам. Давай ты выпьешь таблеток, ляжешь и отоспишься. Уж поверь мне, так будет лучше. — Ты пойдёшь со мной, или мне идти одному? — очень стараясь не язвить, максимально ласково интересуюсь, наблюдая, как Деня собирает мандарины в подол свитера. — Чёрт, ты неисправим, блядь! — ссыпая их в миску и заметно психуя, заключает Денис. — Хорошо, мы сходим сегодня! Солнце будто в дымке, и срывающиеся снежинки, кружась в порывах ветра, красиво переливаются в его лучах. Заснеженные поля, крыши домов и верхушки сосен буквально сияют при таком освещении. Глубоко вдыхая свежий морозный воздух, почти наслаждаюсь этой тишиной и спокойствием вокруг. Всё бы было вообще охуительно, если бы не постоянная тянущая боль. Но я замечаю, что диклофенак обезболивает не только поясницу. Ноги и руки тоже перестают болеть так остро, и просто слабо ноют. Можно привыкнуть, если не заострять внимание. Мы с Денькой обходим лес по грунтовке, сворачиваем за домом Марии Сергеевны и спускаемся вниз, ближе к фабрике. Этой дорогой мы ещё не ходили. Я застываю под высоковольткой, запрокидывая голову, подставляя лицо морозному зимнему ветру и колким снежинкам, прикрываю глаза и улыбаюсь. — Здесь очень красиво весной, — произношу в полголоса, и Деня впереди перестаёт скрипеть снегом, видимо, замирая. — Сначала здесь расцветают первоцветы, фиалки и печёночницы, весь луг стоит синий. Яркий-яркий, — говорю, видя всё это так, будто оно происходит сейчас. — Потом, когда они отцветают, по опушкам начинают белеть абрикосы и сливы. От запаха голова кружится. А когда отцветают деревья, весь луг стоит белый от лепестков, — открываю глаза и делаю глубокий вдох. — Ты помнишь, — улыбается Денька, невесть когда оказавшийся на расстоянии выдоха, больше утверждая, чем спрашивая. — Помню, — киваю я, не видя заснеженной поляны вокруг. — Я помню, как мы с тобой валялись здесь после школы на проталинах, а тётка потом ругалась и стирала куртку. Помню, как мы с тобой убегали курить под цветущие абрикосы. Помню, как кормили здесь белок с ладоней. И как папоротник искали цветущий — тоже помню. Кажется, память возвращается ко мне урывочно и нечётко, какими-то эпизодами, но никак не удаётся избавиться от ощущения, что я упускаю что-то важное, значимое. День, что я упускаю? — заглядывая в его глаза, спрашиваю крайне серьёзно. — Ночь, блядь, — усмехается он, низко опускает голову и качает ею. — Нет, Миша. Существуют дороги, которые каждый из нас должен пройти самостоятельно. Так и ты: если тебе суждено вспомнить что-то важное — ты должен сделать это самостоятельно. Без моей помощи. — Несправедливо, — тяжело выдыхаю я, мрачнею и закуриваю. — Это наши общие воспоминания. Почему ты не хочешь мне рассказать? — Именно потому, что это — наши общие воспоминания, — улыбается Денис, забирая у меня сигарету после второй затяжки. — Если там, в прошлом, было что-то, для тебя важное, значит, ты вспомнишь и без моей помощи. — Как я это ненавижу, — утыкаюсь лбом в нейлон куртки на его плече, прикрываю глаза и поглубже вдыхаю смесь парфюма и сигаретного дыма. — Иногда мне кажется, что я потерял что-то важное. Пока не возвращался сюда — не казалось. Не ощущалось пустоты. На стеллажах в библиотеке никогда не было пустых полок, а сейчас их столько, что перфекционист во мне требует заполнить их хоть чем-то, но я-то знаю, что что-то не подойдëт. Там место для определённых книг. Но где сейчас эти книги — я не знаю. — Ты найдёшь их, если они тебе всё ещё нужны, когда придёт время, — судя по голосу, Денька улыбается, едва ощутимо поглаживая меня по затылку. — Или их место займут новые. Оно не будет пустовать. — Легко говорить подобное, когда такая хрень происходит не с твоей памятью, — выдыхаю я, отстраняясь. — Поверь, когда такая хрень происходит с твоей памятью, мне куда как тяжелее, — устало отзывается Денис, удобнее перехватывает рюкзак и кивает на фабричные строения внизу, сияющие в солнечных лучах снежными шапками. — О’кей, darling, хорош лирики. Подтирай сопли. Пойдём осквернять очередную гробницу. Гробницей это место, конечно, не назвать, но потусторонний, какой-то совершенно могильный холод чувствуется, стоит нам только перебраться через забор. Днём здесь всё совершенно другое, заброшенные цеха и хозяйственные постройки выглядят иначе, будто даже не настолько зловеще и враждебно. Я скидываю перчатки, растираю ладони и раскидываю руки, стоя перед проходной. Пытаюсь услышать, поймать хоть что-то, но в эфире так пугающе тихо, что по спине пробегает дрожь. — Ладно, — говорю, кивая в направлении столовой. — Нам туда. Пойдём через контору. В холодных лучах зимнего солнца контора тоже не выглядит настолько угнетающей, как ночью. Почти все окна здесь разбиты, в огромных помещениях гуляют сквозняки. На лестничных пролётах начинают расти небольшие деревца. Я прохожу внутрь, осматриваясь и прислушиваясь, но, кроме треска битого стекла, кирпичного крошева и деревянных щепок под подошвами ботинок, не слышу совершенно ничего. Мёртвая тишина. Даже Денис за моей спиной молчит, что вообще поразительно. Медленно иду по коридору к окну в тупике и, среагировав на хруст, чисто случайно опускаю взгляд. Хрустит какая-то ампула. Присев, стараюсь прочитать название содержимого, но это совершенно не представляется возможным. Хотя даже не содержимое интересует меня. Склоняюсь ниже, хмурюсь и сдуваю стеклянно-бетонное крошево с тёмного отпечатка небольшой ступни на полу. — Что ж, ладно, — растираю ладони и усмехаюсь, — играть в эту игру я могу и по вашим правилам, — произношу и впечатываю только покрывшуюся заскорузлой корочкой ладонь в кровавый запëкшийся след. Меня накрывает мгновенно — так стремительно, как приливной волной, напрочь вышибая воздух из лёгких. Всё теряет очертания, растворяясь в кровавой дымке, звуки уходят на второй план, в ушах звенит, где-то визжат тормоза, и колёса поезда стучат по железной дороге, где-то с вязким тягучим звуком капает кровь, разбиваясь о бетонный пол. Всё вокруг кружится, словно в калейдоскопе. Тёмные конторские коридоры расплываются перед глазами, постоянно меняя очертания. Оседаю на колени и прикрываю глаза, зажимая виски ладонями. От мгновенно разыгравшейся мигрени хочется взвыть. Холодно. Так холодно, что зуб не попадает на зуб. Меня ощутимо трясёт, и никак не удаётся справиться с этой дрожью. Предплечье, лопатки и спина — всё горит огнём, тянет и скручивает болью, а мне холодно. Выпрямляюсь, с трудом сглатываю и стараюсь осмотреться. Вокруг темно. Единственный источник света — кемпинговый фонарь в углу, рядом с грязным старым матрасом. Поднимаюсь на нетвёрдых ногах, прислушиваюсь, силясь определить, где же нахожусь, и скольжу пальцами по мокрым промёрзшим стенам, покрытым плесенью, по матрасу, грязному бетонному полу. Одномоментно от дикого женского многоголосого крика закладывает уши. Впечатываюсь коленями в бетон пола, зажимаю виски ладонями и чувствую, как из носа струится кровь. Её тяжёлый солоноватый металлический запах пропитывает всё вокруг, въедается в пол и в стены. С трудом справившись с головной болью, открываю глаза и понимаю, что дело не во мне, а в помещении. Вязкие парующие багровые ручьи тёмной густой крови стекают откуда-то сверху по стенам, образуя лужи на полу, пачкают узкое окошко под потолком. Я прозреваю, подскакивая, вляпываюсь в лужу ещё тёплой крови по щиколотку и морщусь. Тянусь к окошку, скольжу по выступу пальцами, но никак не могу дотянуться до стекла. — Как? — шепчу, вставая в тёплой скользкой луже на носочки. — Как ты подтянулась так высоко? За что ты уцепилась? На лоб капает вязкая горячая капля, и я, стирая её, инстинктивно запрокидываю голову. Точнёхонько надо мной виднеется ржавая металлическая ручка. — Люк! — наконец-то прозреваю я; чердак трещит так, что на ногах не устоять. — Ты пыталась открыть люк, но не смогла, и выбила окно! Меж тем крови становится всё больше, она течёт по стенам, капает с потолка, бурля и паруя, вытекает из углов помещения… Её уже по щиколотку. Я бестолково верчусь в этом тошнотворном багровом месиве, ища выход, но найти его не могу. А кровь поднимается и поднимается. Её уже по пояс. От солоноватого густого запаха тошнота подкатывает к горлу. Скольжу пальцами по стенам, стучусь ладонями, ища дверь, но двери не нахожу — только люк в потолке. Дотянуться до него у меня не получается. Воздуха становится всё меньше. Дышать нечем. Паника подкрадывается всё ближе, обнимая за плечи своими холодными липкими лапами. — Миша! — раздаётся надломленный женский голос за спиной. Резко оборачиваюсь, но никого не вижу. Ни одного призрака. — Миша!!! — истерично кричит девушка из ниоткуда. — Миша!!! — хоровым криком оглушает. Я зажимаю виски ладонями и понимаю: крови в комнате настолько много, что мне уже по горло. — Миша! — из этого кровавого месива выныривает совершенно неузнаваемая девушка и хватает меня за плечи, стараясь утянуть ко дну — и на этом терпение моё заканчивается. — Денис! — позорно, абсолютно по-бабьи визжу я, и в эту самую секунду Деня хватает меня за плечи, рывком прижимая к груди. — Зорин, какой ты долбоёб! — злобно шипит он на ухо, но никогда я не был так счастлив слышать этот голос, как сейчас. — Ты в сосну въебался? — нет вокруг крови, нет неузнаваемых девушек — только пыльные холодные коридоры заброшенной конторы. — Ты чем думаешь, придурок века?! — Денька прижимает меня теснее, поглаживая по затылку, утыкает носом в шею — и я дышу парфюмом и сигаретным дымом, дышу, собирая себя по кусочкам, по осколкам, заново. Нет этого всего. Нет. Это всё — не здесь. Это всё — не ты. Миша, соберись. Ты сильнее, чем думаешь, и выносливее, чем тебе кажется. Отстраняюсь, тыльной стороной ладони стираю текущую из носа кровь и мотаю головой. — Я знаю, где они, — решительно заявляю, резко разворачиваясь. — Я знаю, где они держали девочек. Идём, — требую и срываюсь вперёд по коридору, не притормаживая, чтобы сигануть через разбитое окно. Голова всё ещё немного кружится и перед глазами расплывается заснеженная фабрика. Всё это — ничего. Всё не смертельно. Со всем этим я способен справиться. Быстро, насколько получается, спускаюсь по склону, игнорируя злобный мат Деньки за спиной, огибаю хозяйственное строение и торможу возле первой столовой. Делаю глубокий вдох и прикрываю глаза. Именно оттуда тащит моргом. — И сильно тащит? — силясь отдышаться, спрашивает Денис, останавливаясь за спиной. — Я вслух это произнёс? — хмурясь, оглядываюсь на него. — Достаточно громко, чтобы я расслышал, — говорит он, скидывая рюкзак с плеч, вытаскивает фонари и протягивает один из них мне. — Ты готов? — Когда это я был не готов вляпаться в дерьмо по самое темечко? — усмехаюсь, перехватывая фонарь, и с ноги открываю скрипучую дверь столовой. — Идём. Пора осквернить и эту гробницу. Сегодня помещение столовой кажется не настолько жутким и промёрзшим. Может быть, потому, что никакие тускло светящиеся женские силуэты не выглядывают из-за колонн. Двери в кухню я нахожу сразу. Захожу в неё и осматриваюсь. Крови нет, но ею пахнет настолько сильно — как на бойне. Свечу по углам, по мойкам и столам, но ничего, совершенно ничего не вижу. — И куда дальше? — спрашивает Денис, застывая с фонарём у меня за спиной. — Погоди, — отзываюсь я, облизывая пересохшие губы, растирая ноющие виски ладонями. — Сейчас. Сейчас я найду, — вдыхаю поглубже и, запрокинув голову, ору в потолок: — Девочки, помогите! Мне без вас не справиться! Покажите мне, где вы! Если вы не поможете, я не смогу найти вас! Голова кружится так, что приходится опуститься на колени, чтобы не грохнуться прямо посреди кухни. — Миша, — Денис подходит ближе, накрывает плечо ладонью и легонько встряхивает. — Пойдём домой, Миш, — тихо произносит он. — Пойдём отсюда. — Погоди-ка, — поборов рвотные позывы, с трудом выдавливаю из себя я, открываю глаза и вижу, как из-под стола растекается кровавое пятно. — Помоги мне, — прошу, резко подскакивая, и мы с Денькой вместе отодвигаем стол. Только теперь замечаю царапины в пыли на полу и едва заметные очертания люка. Нащупываю ручку и хорошенько дёргаю за неё раз, второй — на третий крышка погреба поддаётся. Меня омывает настолько тяжëлым и насыщенным запахом разложения, что тошнота мгновенно подкатывает к горлу. Отшатнувшись, закрываю нос рукавом и мотаю головой. Денис опускает фонарь на пол и присаживается рядом со мной на корточки. — Мишка, может, ну его нахуй? Пойдём на воздух? — Нет, — с трудом сглатывая, упрямо хриплю я. — Нам вниз. Свети. Я лезу первым.