-18-

Денька осторожно вынимает штапики, вытаскивает стекло из хлипкой оконной рамы и кивает в сторону образовавшегося отверстия. — Пролезешь? — Пролезу, — выдыхаю я, снимаю куртку и, недолго думая, юркаю в помещение. Внутри достаточно холодно, но ощущения необжитости нет. Комната, в которой я оказываюсь, довольно чистая, более того, она совершенно не похожа на сторожку в моём понимании этого слова. Здесь есть диван, два кресла, стол со стульями, на полу ковёр, правда, довольно старый, но чистый. На окнах занавески. Деня пробирается следом, принюхивается и хмурится. — Не нравится мне это место, — поморщившись, говорит он. — Здесь пахнет. — Чем пахнет? — тоже принюхиваюсь, но определённого запаха не чувствую. Точнее чувствую, но не могу разбить его на составляющие. Мне пахнет кровью и кожей. Отвратительно, просто омерзительно пахнет, до тошноты, подкатывающей к горлу. — «Аква», — просто говорит Денис, принюхиваясь. — Ещё сигареты. Какой-то одеколон. Не знаю названия. Слишком терпкий. И ещё… — задумывается, прикусывая губу. — Кровь, — глухо выдыхаю я. — И хлорка. И кожа. — Идём осмотримся, — предлагает Денис. — Давай разделимся, так будет быстрее, — я киваю и направляюсь в сторону соседней комнаты, которая оказывается проходной, а Денька — куда-то в сторону коридора. Место, в которое я попадаю, назвать комнатой, в общепринятом понимании этого слова, сложно. Скорее, это что-то среднее между гардеробной и кладовкой, но здесь настолько пусто, будто чего-то не хватает. На вешалках в чехлах висит одежда. Расстёгивая один из них, запускаю руку внутрь, но совершенно ничего не чувствую. Обыкновенное хлопковое голубое платье. Оно ничем не пахнет. Оно отпарено. Оно будто готово для следующего представления. Тут же, в комоде, обнаруживаются чулки, бельё и несколько пар перчаток. Специально скольжу кончиками пальцев по раме зеркала и не нахожу ни пылинки. Всё стерильно до тошноты. На комоде лак для волос, пара расчёсок, фен, несколько упаковок шпилек, разнообразная косметика и «Аква» в открытой коробке. Растираю виски кончиками пальцев и стараюсь выровнять дыхание. Моментально делается жарко. Жар поднимается по позвоночнику к затылку и проступает на шее холодной испариной. Душно. Спёртый воздух, кажется, настолько воняет духами, что дышать буквально нечем. Во рту моментально становится горько. Очертание двери впереди мне сильно не нравится. Она будто тускло мерцает в темноте красноватым светом. Стою, освещая её фонарём, и кажется мне, из-за двери пробивается призрачная багровая дымка. Голова начинает нестерпимо болеть, и буквально через секунду я слышу первый всхлип. За ним ещё один, и ещё. Мне моментально делается дурно, хоть и понимаю, что это только отголоски. Эхо прошлых событий и эмоций. В воздухе разливается тошнотворный солоноватый запах тёплой крови. Кто-то вскрикивает за дверью. От характерного звука, с которым рассекают воздух, и отзвука удара, меня пробирает дрожь. Первая капля крови надувается, как воздушный шарик, вытекает из-под двери и катится ко мне. За ней, булькая, появляется ещё одна, ещё одна, и ещё. Все они стекаются и багряным парующим потоком начинают заливать пол гардеробной. Я отступаю, пока не упираюсь лопатками в стену, и только после этого понимаю, что отступать мне некуда. Паника липкими холодными лапами хватает за горло, пытаясь вырвать кадык. Сердце заходится, словно силится проломить грудную клетку. Девушка за дверью вскрикивает так, что у меня моментально волосы встают дыбом. Душно. Просто душно. Дышать нечем. На автопилоте расстёгиваю воротник рубашки, стараюсь сделать вдох, но лучше не становится. Кровь липким тёплым потоком подбирается к носкам ботинок. — Миша! — орёт откуда-то из коридора Денис, и это заставляет меня опомниться. — Иди сюда! Посмотри на это! Мотаю головой, отгоняя наваждение, вытираю кровь, струящуюся из-под носа, секунду смотрю на не подсвеченную, без единого багрового пятна дверь, разворачиваюсь и иду на звук. Денька обнаруживается в кладовке около входной двери. — Заходи, — говорит он, врубает фонарь и выхватывает его светом наваленные на полу мешки. Я присаживаюсь на корточки, касаюсь ладонями шероховатой поверхности, сдуваю белёсую пыль и морщусь. — Щёлочь, — произношу вслух, скользя подушечками пальцев по ровным рядам синих надписей на пожелтевших бумажных мешках. — Они перетащили её со склада на фабрике сюда. Выпрямляюсь и с дрожащим выдохом прикрываю глаза. Ярость во мне плещется вулканической лавой. Кровавая пелена окутывает сознание. Мешки аккуратно наскирдованны друг на дружку, тут же, в углу, топор, пара лопат, несколько пар перчаток… Всё просто сияет чистотой. Всё отмыто настолько, что ничего не обнаружит ни один криминалист. Судя по содержимому кладовой, здесь хватит далеко не на один труп. — Меня тошнит что-то, — стараясь сглотнуть и вдохнуть поглубже, произношу я, отступая на шаг. — Господи, блядь, они больные, — голова кружится, перед глазами всё расплывается. Чтобы как-то удержаться на ногах, приходится вцепиться в дверной косяк. Коридор стремительно кренится влево. — Эй! — Денька перехватывает меня за плечи и хорошенько встряхивает, заглядывая в глаза, ловит лицо в ладони и поглаживает по скулам подушечками пальцев. — Миш, — смотри на меня, легонько похлопывает по щеке, снова перехватывает за плечи и встряхивает. — Очень плохо? Выйдем на воздух? — Нет, — тяжело выдыхаю я, мотая головой. — Нет, мы ещё не всё здесь осмотрели. Просто… — башка трещит так, что в глазах темнеет. — Мне надо присесть, — прижимаяюсь спиной к стене, сползая по ней, присаживаясь на корточки, утыкаюсь лбом в колени и делаю три глубоких вдоха. Деня встаёт на колени около меня. — Миша, тебе нужно на свежий воздух, — спокойно и тихо, как маленького ребёнка, продолжает убеждать он. — Нет, — с трудом выдыхаю я, качая головой, и чувствую, как губы сохнут, а дыхание сбивается. — Мне не нужно на воздух. Мне нужно посмотреть в глаза этим уёбкам. А потом взять каждого из них за голову и резко повернуть до щелчка, — злость ощутимо придаёт сил — даже перед глазами светлеет. — Ты только посмотри туда, — киваю я в сторону кладовой, чувствуя, как всё тело трясёт от с трудом сдерживаемого бешенства. — Они же не собираются останавливаться, Деня. Они не собираются останавливаться. Там щёлочи ещё на десятки трупов хватит. — Миша, пожалуйста, — Денис подаётся ближе, накрывая мои колени ладонями, — послушай меня. Давай уйдём отсюда, а потом приведём Орленко. — Нет-нет, — качаю головой я, — нет, День, ты не понимаешь. Орленко, возможно, сможет помочь нам в этом, но эти два психопата продолжат, после всего того, что они сделали, жить, собираясь однажды повторить. — Миша, психопаты не бывают серийными убийцами, — очень спокойно говорит Денис. — Серийными убийцами бывают люди, страдающие диссоциальным расстройством личности. — Господи, ты прекрасно понял, о чём я, — с трудом выдыхаю, кое-как поднимаясь на ноги, цепляясь за дверной косяк. — Миша, идём на воздух, — не сдаётся Денька, — тебе плохо. Надо подышать. — Нет, мы должны осмотреть дом полностью, — уверенно говорю, стараясь справиться с головной болью, и медленно возвращаюсь в зал, пошатываясь и спотыкаясь. — Здесь же должно быть что-то. Должно быть что-то, что выведет нас на них. Они же ошибаются, — тяжело выдыхаю, чувствуя, как кружится голова, и картинка расплывается перед глазами. — Они все однажды ошибаются, — скольжу взглядом по пустым подоконникам, по пропылесошенному ковру, застеленному дивану, и цепляюсь за пепельницу на столе. — Ну, вот же! — подхожу ближе и киваю сам себе: на зелёном стекле два окурка — синий Честер и серый «Lucky Strike». — А я говорил тебе, — произносит невесть как оказавшийся за спиной Денька. — Этих уёбков вдвое. Не слушая его, пролетаю через проходную комнату, хватаюсь за ручку двери и выворачиваю, но замок не поддаётся. Несколько раз дёргаю и понимаю, что пальцы скользят по тёплой крови. Отшатываюсь, чувствуя, как волна тошноты, поднимаясь изнутри, подкатывает к горлу. — Ну же, давай! — гаркаю, упираюсь в стену коленом и дёргаю ещё раз. Происходит что-то странное. Сначала кажется, что дверь просто открыли изнутри. — Миша, подожди! — только успевает крикнуть за спиной Денис, замок щёлкает и дверь, наконец-то, поддаётся, распахиваясь. Волной тяжёлого удушающего тошнотворного запаха ещё тёплой крови и разлагающейся плоти омывает с головой. Я оседаю на пол, зажимая рот ладонями, изо всех сил стараясь не проблеваться. — Миша! — Денька подскакивает, оказываясь рядом, и подхватывает меня под руки, помогая встать на ноги. А я не могу. Всё тело как ватное, губы сохнут, в ушах звенит от дикой мигрени. Казалось бы, впереди ничего такого — просторная, довольно светлая комната, треть которой занимает внушительная, на вид вполне удобная кровать. Всё чисто, и никакой крови нет. Умом я понимаю, что её нет, и красное атласное постельное к ней не имеет совершенно никакого отношения. Но кровью мне тащит так, что хочется проблеваться. Осторожно несмело делаю шаг вперёд и, вздрагивая, зажимаю виски ладонями. Шумно. Так невыносимо шумно. Кто-то плачет навзрыд, кто-то кричит, кто-то воет и зовёт на помощь, что-то со свистом рассекает воздух. — Сука! — оседаю на пол, сворачиваясь в три погибели, стискиваю гудящую башку ладонями и кое-как справляюсь с собой. Выпрямиться — кажется непосильной задачей, но я всё равно запрокидываю голову и осматриваюсь. В потолке дюбеля с крепежами и аккуратно подобранными цепями. Вокруг кровати несколько кольцевых ламп и старенькая камера на штативе. Верилось, ещё хуже мне стать не может. Зря верилось. Становится. Кусочки смальты собираются в картинку. — Сколько вас здесь побывало?.. — хрипло шепчу я, наблюдая, как в воздухе образуются облачка пара от дыхания — а мы здесь не одни… — Сколько? Медленно обхожу комнату, глядя на наручники на изголовье кровати, и брезгливо морщусь. Желание сломать парочке доморощенных операторов-режиссëров руки, а заодно и ноги, и хребет, а потом вытащить его по сегментам через горло, крепнет во мне в геометрической прогрессии. — Сколько вас здесь было? — повторяю, ощущая, что в помещении становится всё холоднее. — Миша, — опасливо начинает Денис, где-то в дверном проёме, видимо, тоже чувствуя смену температуры воздуха, но я его практически не слышу — его голос такой далёкий, приглушённый, словно доносится до меня сквозь слой ваты. — Не вздумай! — успевает гаркнуть он, но это не останавливает меня. Резко разворачиваюсь и, выдыхая, хватаюсь за цепь. Холодом металла обжигает израненные пальцы, но это почти не ощущается. Зато другое… Суууукккааа… Как с утëса в штормящее море. Причём ощущение, с которым расшибаешь мордой бушующие волны, даже получше. Я словно в чан с тёплой кровью падаю. Плюхаюсь в ней, бестолково барахтаюсь в густой красной жиже, взбивая пену, скольжу, стараясь уцепиться за стенки, но всё тщетно. От женских криков и плача закладывает уши. Тошнота подкатывает к горлу с каждым вдохом, воздух не удаётся пропихнуть в лёгкие, а картинки кружатся, будто в калейдоскопе, с каждым оборотом набирая скорость. Мне прилетает ремнём по предплечьям, по спине, куда-то по боку, по рукам. Вспышками разнохарактерной боли обжигает, но клокочущая злость где-то глубоко внутри во сто крат горячее. Она — как лава — сожжёт всё нахуй, если вырвется наружу. Что-то звякает, кто-то вскрикивает, челюсть сводит. От боли меж лопатками становится трудно дышать. Кровь заливает лицо и капает на простыню. — Посмотри на меня, мразь, — произносит кто-то смутно знакомым голосом, перехватывает за подбородок, заставляя запрокинуть голову, но от слёз и крови всё перед глазами расплывается. Характерный свист раздаётся слева, и всё, что приходит мне в голову — выкинуть вперёд руку. Звенья цепи наручников со звоном рассыпаются по полу. Я перехватываю хлыст, обмотавшийся вокруг запястья, и вырываю из рук. А после медленно выпрямляюсь, жутко, наверное, совершенно неадекватно улыбаясь. — А теперь ты посмотри на меня, мразь, — удивительно, но произношу своим, не женским голосом, сплëвываю кровь на ковёр и, тыльной стороной ладони убирая налипшие пряди чëлки со взмокшего лба, навожу резкость. На меня смотрит пара перепуганных, тёмных, как переспелые вишни, глаз. — Мишка! — Денис, перехватывая за плечи, выдëргивает меня из этого видения в реальность. — Миш, — в глазах напротив отражается такой ужас, которого я там ни разу не видел за все годы нашего знакомства. — Всё нормально, — спешу заверить, вытирая кровь, струящуюся из носа. — Нет, не нормально, — глухо произносит Денька, качая головой, и, рванув к себе, просто раздирает манжеты рубашки. На запястьях у меня быстро, словно перед смертью, проступают багровые широкие отметины, костяшки и казанки кровоточат, дышать становится больно. — Я весь такой красавчик? — с усмешкой спрашиваю, переводя взгляд на Дениса и наблюдая, как медленно в его глазах за стёклами очков разгорается адское пламя. — Вырву ноги, — тихо, спокойно, с какой-то ласковой улыбкой обещает он. И это должно бы пугать, но меня не пугает. — Мне? — уточняю, просто, на всякий случай. — Ему, — глухо отзывается Денька, явно находясь в какой-то прострации. — Да не утруждайся, — улыбаюсь в ответ, но, видать, настолько холодно и зло, что это заставляет Дениса опомниться — он даже вздрагивает, сфокусировав взгляд на мне, — ему ноги я вырву сам, — заверяю, поднимаясь с пола, и протягиваю руку, помогая встать. — Отойди. Надо сделать пару снимков. Достаю телефон и щёлкаю комнату, не сразу понимая, что на светлой стене над кроватью проступают кровавые надписи. Телефон выпадает из рук. Напротив, как по волшебству, быстро, словно кто-то неаккуратно пишет перьевой ручкой, появляются имена, даты, координаты… — Что за херня? — выдыхает Денис за плечом. — Много эмоций, много энергии, много боли, — объясняю я, поднимаю телефон и щёлкаю снова. — Слишком много неупокоенных душ. Я найду вас, — обещаю в пустоту комнаты. — Я позабочусь о том, чтобы вас похоронили по-человечески. И того, кто с вами это сделал, я тоже найду. Он ответит. Если не перед судом человеческим, то перед судом господним, а я уж постараюсь приблизить дату судебного разбирательства. — Миша, — Денька перехватывает меня за плечо, но я выворачиваюсь из его рук. — Не обещай того, что не сможешь выполнить. — Я башку ему собственными руками откручу, когда найду, — произношу глухо. — Пойдем. Нам пора. Откуда беру в себе силы на то, чтобы выбраться обратно через окно и дождаться, пока Денька присобачит штапики на место — не знаю. Выезжаю на чистой злости и жажде справедливости. Эти злость и справедливость выносят меня за забор заброшенной фабрики, доводят до колодца на пустоши, и резко стухают. Я оседаю на колени в снег мгновенно. Денька оглядывается, орёт что-то, по снегу, насколько получается, спешит ко мне, но я его не слышу. Лес перед глазами темнеет, поляна растворяется, и я падаю, падаю в бушующие пенные кровавые волны под свист хлыста, звон цепей и женские крики. Барахтаюсь, пытаясь выплыть, выбраться, но крови слишком много, она горячая и густая, заливает лицо, затекает в нос и рот, не позволяя вдохнуть. Мне тошно, душно и жарко. Болит решительно всё. Ноют чужие раны на моём теле, пульсирует челюсть, тянет предплечья. Боль такая разнообразная и разноплановая, в ней столько оттенков, что я теряюсь, почти растворяясь, утопая и захлëбываясь.