-19-

Ещё никогда мне не было так гадостно. Ощущение, что наглотался тëплой крови, не покидает, а в ушах до сих пор звенит от женских голосов, несмотря на то, что все они давно стихли. Я прихожу в себя медленно и неохотно. Ноет каждая мышца, каждый миллиметр тела. Глаза открывать не хочется. Веки словно свинцом налиты. Делаю глубокий вдох, собираюсь и, всё-таки заставляя себя разомкнуть ресницы, с удивлением отмечаю, что лежу в постели. На мне чистая пижама, а не залитая кровью рубашка — уже недурно. В комнате пахнет ментолом, мятой, какими-то антисептиками, йодом, свежестью и парфюмом Дениса. Морщусь, осторожно приподнимаюсь на локтях и осматриваюсь. Денька действительно рядом. Устроившись посреди ковра на животе, обложившись сводками по пропавшим без вести, распечатанными фотографиями с моего телефона, десятком смятых листков, читает, что-то выписывая. Справа от него валяется два клубка красных ниток, три выделителя, гора кнопок, а рядом высятся четыре чашки из-под кофе, выставленные друг на дружку. На стене, напротив окна, карта. Деня греется в неровных холодных лучах зимнего солнца, что-то подсчитывает, и вид у него такой, будто очки вот-вот запотеют от усердия. Он жуёт бутерброд с ветчиной, выписывая координаты с фотографии. Волосы непривычно взъерошены, за ухом карандаш. На Деньке вчерашний свитер и джинсы. Улыбаюсь, прикусываю губу и медленно сползаю с дивана. Больно. Но все ссадины, царапины и глубокие отметины на предплечьях ещё холодит недавно нанесённая мазь. — Доброе утро, — вымученно улыбаюсь, устраиваясь рядом. — Доброе, — хрипит Денис, не отрываясь от листка, притягивает меня за шею и прижимается губами ко лбу. — Лучше, — констатирует довольно, протягивая мне свой бутерброд. — Не будешь орать? — откусываю, не забирая бутерброд из рук. — Я уже проорался, пока ты в отключке валялся, — невесело усмехается Денис. — И даже укол тебе уколол, и, прикинь, сознание не потерял! — он хрипло ржёт, низко опуская голову над листком. — Спасибо, — улыбаюсь я, и картинка в памяти мелькает сама: Нам лет по пятнадцать. На улице метёт, швыряя пригоршни снега в оконные стёкла. Я такой слабый, что башка постоянно кружится. Температуру только удалось сбить. Денис на полу у меня в зале рисует мою стенгазету. Я сижу рядом, укутавшись в одеяло, пытаюсь навести резкость и чищу апельсины, выдавая ему по дольке после каждой витой буквы. Очки бликуют и сползают на кончик носа, за ухом карандаш, лицо такое же сосредоточенное. — Денька, — улыбаясь, зову я, взъерошив ему волосы. — М? — он отрывается от вырисовывания снежинок. Резко подаюсь вперёд, приподнимаю его лицо за подбородок, снимаю очки и касаюсь щеки сухими растрескавшимися губами. — Спасибо, — улыбаюсь, возвращая очки на место. Деня краснеет скулами и щеками, как всегда, когда нервничает, улыбается, поправляет очки и возвращается к стенгазете. — Без проблем, darling, — кажется, эту фразу одновременно произносит и взрослый Денис над сводкой по пропавшим без вести, и пятнадцатилетний Денька над новогодней стенгазетой. — Боже, — выдыхаю, мотаю головой, чтобы отогнать наваждение, и, вытянувшись на полу, утыкаюсь носом в белую шерсть свитера Власова меж лопаток, вдыхая поглубже. — Ты вообще спал этой ночью? — Нет, — он треплет меня по волосам правой рукой, пока левой продолжает выписывать координаты. — Зато я смог всё систематизировать, пока ты спал. Интересно? — Очень, — отзываюсь и выпрямляюсь, растирая лицо ладонями, стараясь расшугаться. — Первое похищение случилось в октябре две тысячи одиннадцатого, вот здесь, — он тут же пришпиливает фотографию кнопкой к карте. — Стеценко Елена Леонидовна, студентка из зажопья, — он вешает ещё одну фотографию чуть поодаль. — Дальше, в конце марта двенадцатого года, пропала Света Абдулова, официантка из кафе. — А какое расстояние? — хмурясь, смотрю на карту я. — Сто с лишним километров, — пожимает плечами Денис. — Час езды. С моей скоростью — полчаса. Но речь не о том, — он берёт стопку фотографий и пришпиливает поочередно. — Оля Добрынина, продавец, сентябрь двенадцатого, Оксана Иванова, медсестра, февраль тринадцатого, Катя Ширшова, студентка, октябрь тринадцатого, Саша Оленева, пекарь, начало апреля четырнадцатого, Алла Иванова, парикмахер, декабрь четырнадцатого. Я, прихватив маркер, поднимаюсь с пола, встаю у Деньки за спиной и накрываю кисть ладонью. — Остановись, — говорю ему, снимая фотографии обратно. — Сейчас, — расставляю точки на карте, и мы с Деней переглядываемся. Похищения происходили в одной области, вокруг областного центра, но не в нём. Ни одного похищения в нём. — Ни один хищник не охотится там, где живёт, — глухо произносит Денис. — Погоди, — подхватываю его линейку с пола и снова выпрямляюсь. — Это очень далеко от нас. — Семьсот километров, — пожимает плечами Денька. — Не так уж и далеко. Вечером сел в машину — ночью или под утро ты на месте. — Стой, давай разберёмся, — предлагаю я, глядя на карту и очерчивая областной центр. — Что здесь? — А что мы ищем? — хмурится Денька, закуривает и передаёт мне сигарету после второй затяжки. — Фабрики, заводы, речпорт, транспортные развязки, университеты. — Стой, — прерываю его я. — Если верить психологическому портрету, наставник приблизительно нашего возраста. То есть, на момент первого убийства… — Он окончил школу и уехал в университет, — медленно произносит Денька. — Точно, — хмыкаю я. — Надо прошерстить все колледжи, универы, техникумы, ПТУ — всё. Нужно узнать, кто из уроженцев нашей деревеньки поступил туда учиться в сентябре одиннадцатого года. — Почему ты думаешь… — начинает Денис, но я продолжаю, возвращая ему сигарету: — Это логично. Он возвращается домой — туда, где чувствует себя в безопасности. — Не очень логично, — поджимает губы Денис. — Студент гонит машину чëрт-те куда. Менты, бензин. Лишние расходы и лишние проблемы. — Здесь ему просто негде убивать, — тычу в областной центр я. — Изначально для него это было ритуалом. Это уже после, когда он нашёл себе ученика, убийства превратились в шоу для видеороликов. Сначала это было не так. Ты был прав — он закрывал гештальт. — В пятнадцатом году похищения прекратились, — произносит Денис, цепляя ещё с десяток фотографий вокруг областного центра и вернув снятые мной на место. — А потом возобновились, — отходит и крепит очередной снимок, — уже здесь. — Командировка, — просто произношу я. — После здесь, здесь, в семнадцатом здесь, — Денис пришпиливает снимки. — Он выбирал жертв в командировках, — замерив расстояние, уверенно констатирую. — Он отучился, устроился на работу, стал старше, приобрёл опыт и поумнел. Понял, что так слишком быстро спалится, или… — Или у него появился ученик, и динамика изменилась, — тяжело выдыхает Деня. — Ушла система, ушла географическая привязка и сезонность, снизилась динамика, но остался типаж. Теперь в год они похищают, в среднем, две-три девушки, если я ничего не упустил. — День, надо списки студентов тех вузов сравнить со списком выпускников нашей школы, — говорю я, раздавливая сигарету в пепельнице и глядя на карту, увешанную фотографиями девушек. — Думаю, наш серийник будет среди них. Более того, считаю, своего ученика он нашёл как раз в вузе. Он на год-два младше. — Они подружились, и ученик стабилизировал учителя, — усмехается Деня криво. — Он переключил его внимание отчасти на себя. Почему не остановил? — Потому, что он — конченый садист, — отзываюсь я неохотно. — Он нашёл выгоду во всём этом для себя лично. Думаю, характер убийств, после его появления, тоже изменился. Каждый из них получал то, что ему надо. Наставник — женщину своего типажа, ученик — возможность поиздеваться всласть. — Дружба, — брезгливо морщится Денька, на шаг отступая от карты. — Нет, — качаю головой я, снова закуриваю и пытаюсь понять: кого-то мне все эти девушки напоминают, но кого — хрен поймёшь. — Это не дружба. Это взаимовыгодный симбиоз двух хищников разных семейств. — Меня сейчас стошнит, — кривится Денька, отбирает у меня сигарету и затягивается. — Идём пить кофе. — Как раз от кофе тебя и тошнит, — замечаю я, но следом плетусь в кухню. — Тебе надо нормально поесть. — А тебе надо отдохнуть, — хмурится Денис, окидывая меня придирчивым взглядом. — На тебе места живого нет. — Несколько живых мест на мне всë же есть, — улыбаюсь, открываю холодильник и зависаю. Бутылка гранатового сока смотрит на меня, а я — на неё. — Как ты догадался? — выдыхаю, не глядя на Деньку, сгребаю бутылку и, вскрыв, присасываюсь. — Магия, — улыбается он, отодвигает меня от открытого холодильника, выуживает из него кусок печени, две луковицы и морковку. — Ты теряешь слишком много крови, — произносит гораздо серьёзнее, вручая часть извлечённого мне. — Нужно что-то делать с гемоглобином. Почисти овощи, пожалуйста. Делаю, что попросили — чищу, пока Денис моет и нарезает печëнку, возится у плиты и разогревает сковороду. — Хлеб испечь или печень? — он склоняется надо мной, забирает овощи и прижимается губами ко лбу. — Надо парацетамола, — говорит, уходя к мойке. — Кто научил тебя готовить? — спрашиваю, наблюдая, как Деня, зажимая сигарету в уголке губ, ловко нарезает лук. — И печь? — Твоя тётка, — улыбается он, оглядываясь на меня. — Когда родители переехали к бабушке, а ты уехал учиться, мы с тётей Розой остались здесь совсем одни. Она многому меня научила. И, думаю, она бы согласилась сейчас со мной, — Денька выдыхает дым и бросает печень на сковородку. — Тебе нужно отдохнуть и восстановиться. — Нам в правление надо, — делаю попытку прощупать почву я. — Вечером, — жёстко отрезает Деня. — Сейчас там люди, у всех рабочий день. А у тебя — выходной. Ляг и лежи в постели. — Лежать скучно и некогда, — начинаю я, закуривая. — Я валяюсь, а время идёт. Серийники… — Зорин, не ной, — Денис поворачивается ко мне, сверкая глазами, и скрещивает руки на груди. — Марш в постель. — Я лучше в ванну, — выдыхаю, морщась от боли в пояснице, и выползаю из-за стола. — Ощущение, что в крови искупался, не отпускает со вчерашнего дня. — Ты после этого под душем побывал, не без моей помощи, конечно, — замечает Денис, переворачивая печень на сковородке. — А ощущение осталось. Надо в ванну. — Тогда подожди немного, — просит он, снимая первую партию печёнки. — Убьëм двух зайцев. У тётки на чердаке есть травы, я сделаю отвар, полечим тебя. — Ну, ладно, это — часа два, — в слух рассуждаю я. — А что потом? Впереди целый день. — Потом будешь отдыхать после ванны со мной, печëнкой, гранатовым соком и Дэдпулом, — улыбается Денька над сковородкой. — Тебе понравится. — Я смотрю, ты уже всё решил, — отражаю его улыбку. — Нагло пользуюсь тем, что ты сейчас болен, слаб и недееспособен, — сдвигая очки на кончик носа, подмигивает Денька, чуть повернувшись в мою сторону. — Такое искушение, такое искушение… Как я мог устоять?.. В ванной от пара не продохнуть. Кафель на стенах и зеркала моментально покрываются конденсатом. Осторожно заглядываю, захожу и прикрываю за собой дверь. В помещении тепло, но из-за влажности воздуха дышится тяжело. Бросаю на пол полотенце, скидываю пижаму, сразу заталкиваю её в стиралку и тыльной стороной ладони стираю с зеркала конденсат. Картинка, открывающаяся мне, не нравится совершенно. Плечи, спина, грудь и бока тут и там покрыты багровыми отметинами и синяками такой причудливой цветовой гаммы, что даже забавно. На шее темнеет след от удавки. На запястьях и щиколотках широкие тёмные полосы кровоподтёков. Одно хорошо — ладони и ступни уже начинают понемногу заживать. Опасливо покосившись на темнеющую в ванне воду, смешанную с отваром, глубоко вдыхаю запах чабреца, ромашки, ещё каких-то трав, и осторожно погружаюсь в эту огромную чайную чашку. Жарко становится моментально, причём это тепло не идёт из воды — оно поднимается откуда-то изнутри, прогревая кости, изгоняя могильный холод из каждой клетки тела. Не успеваю я расслабиться и прикрыть глаза, как Деня заглядывает ко мне, принося пепельницу и чай. Устраивается на полу около ванны, закуривает и просто молчал сидит, уткнувшись подбородком в бортик. — Знаешь, мне постоянно кажется, что я что-то упускаю, — начинаю негромко, отпивая принесённого им напитка. Чай не горький, не кислый — просто пахнет ягодами, травами, и немного отдаёт медовой сладостью. — Например? — Денька выдыхает дым во влажный тяжелый воздух и передаёт мне сигарету после второй затяжки. — Не знаю, — пожимаю плечами я, забираю, стараясь не промочить фильтр водой, стекающей по пальцам, и затягиваюсь. — Постоянно думаю о фотографиях жертв. Каждая из них напоминает мне кого-то, но кого — я не могу вспомнить. — Ну, конечно, напоминают, — Денис забирает сигарету, поворачивается ко мне спиной и запрокидывает голову на бортик. — Типаж. — Нет, — мотаю головой, запускаю пальцы в его волосы на макушке и медленно перебираю прядки. — Это что-то светлое. Такое, знаешь, весенне-солнечное, как воспоминания из далёкого детства, которое я никак не могу найти среди книжек на пыльных стеллажах своей библиотеки. Не могу понять и вспомнить, кого мне напоминают жертвы. Пшеничные косички, голубые глаза, запах мела и раскалённого асфальта. Верчу образ в голове, а выковырять из памяти не получается. — А может быть, стоит ненадолго оставить в покое свою память и перестать её дрочить? — Денис прикрывая глаза и подставляет мне макушку. — Всему своё время, Миша. Если ты должен что-то вспомнить, ты вспомнишь это, просто в нужный момент. Оставь себя в покое. Позволь своему организму отдохнуть и восстановиться. Хотя бы до вечера. То, что ты отдыхаешь физически, не значит, что ты отдыхаешь морально. Просто отключись от этого, а потом включишь всё снова. И, когда ты включишься, картинка соберётся сама — тебе даже не придётся прикладывать усилия. — Я не могу расслабиться, — признаюсь ему честно. — Как можно расслабиться, когда ты знаешь, что эта парочка уёбков гуляет на свободе, и что она сама не остановится? Пока я тут лежу в ванне, расслабляюсь и зализываю раны, они думают, как похитить очередную жертву и как её убить. Ты считаешь, что я, осознавая это, действительно могу расслабиться? — Конечно, — улыбается Денис, забирая у меня сигарету. — Тебе нужно просто найти мысль, которая будет отвлекать тебя от этой ситуации. — Например, какую? — непонимающе хмурюсь я. — Например?.. — Денька снимает очки и задумчиво покусывает дужку, пока сигарета тлеет в пальцах. — Не знаю, — убирает очки на край стиральной машины и прикрывает глаза, возвращая сигарету мне. — Представь что-нибудь расслабляющее. Белый песок, шуршащие листвой пальмы, шум прибоя… Майами? — Знаешь, — глухо хмыкаю я, — меня гораздо больше успокаивает наш зимний лес, седая пурга, свист ветра в кронах деревьев… — Вот, уже неплохо, — с улыбкой хвалит Денис, поощрительно жестикулируя. — Продолжай, пожалуйста. — Я втаптываю этих уебней рожами в снег, наступая на затылок, и пизжу ногами, — произношу мечтательно. — Мишка! — возмущённо шикает Деня, но это меня не останавливает. — По печени, по почкам, по ёблам, по яйцам — пока кровью не умоются и ссаться ею не начнут, а потом пизжу за то, что начали, — улыбаюсь, проглотив смешок, и изучаю взглядом потолок над ванной, совершенно не видя его. — Представь: снег, кровища кругом, они ползают в этой багровой жиже, пытаются подняться, а я пинаю с носаря, не позволяя. А потом, когда наиграюсь всласть, с ноги в висок — и пиздец. И закопать там же, на острове. Или, знаешь, даже не надо в висок. Вот таких, в крови и соплях, закопать там, под рябиной, в промёрзлую землю по шею. Закурить и с бутылочкой пива наблюдать, как потихоньку к ним сползается дикое зверьё. — Миша, они выберутся, — тихо произносит Денис, моментально мрачнея. Есть ощущение, что я пугаю его или напрягаю, но стараюсь не придавать этому значения. — Не выберутся — в тон, с мрачной предвкушающей улыбкой, отзываюсь я. — Да и куда они выберутся, если ты тут, рядышком, сидишь со штыковой лопатой? Или со стволом. Не выберутся, если хорошо вломить. Это жизнь, Деня, не кино. В ней, при таких обстоятельствах, очень редко открывается второе дыхание, даже если человек безумно хочет жить. — Ну, хорошо, — кивает Денис и недолго молчит, видать, подбирая слова. — Допустим, ты сделал всё это, они не выбрались, лесное зверьё сползлось на запах крови и поотгрызало им головы. Скажи мне, пожалуйста, ты — вот, лично ты, Зорин — ты сможешь после такого жить? Ты сможешь жить, зная, что ты убил человека? — Денис, ты не понимаешь элементарных вещей, — говорю я, забираю у него сигарету и затягиваюсь. — Жить, зная, что я убил человека, я не смогу. Но жить, зная, что я убил такую скотину, и этим спас далеко не одну человеческую жизнь, я буду с удовольствием, и моя совесть, запихнутая далеко в глубины подсознания, даже не пикнет. Ты не видел всего того, что вижу я, а вижу я, поверь мне, достаточно. Не только вижу, но и чувствую чужую боль, чужие эмоции и чужие увечья. Причём часть последних проступает на мне лично. Поэтому — да, я смогу, если поотбиваю почки такой мрази и скормлю её башку диким животным, желательно так, чтобы на момент кормёжки, эта тварь оставалась в сознании, и прочувствовала лично всё до мельчайших деталей, всю гамму ощущений — да, я смогу жить дальше. — А я считаю, что ты не смог бы жить, совершив подобное, — говорит Денис, забирая у меня сигарету. — Да, сейчас ты зол. Зная тебя много лет, я могу с уверенностью сказать, что злость всегда придавала тебе сил. Ты очень вспыльчивый. Но потом пелена схлынет, злость уляжется — и ты очень сильно пожалеешь о том, что совершил нечто подобное. Сам подумай: после такого поступка, чем ты будешь отличаться от тех мразей, которых прикопаешь под рябинкой? — Буду отличаться тем, что, совершая подобный поступок, я преследую определённую цель — остановить их, — с дрожащим выдохом отзываюсь, прикрывая глаза. — А они не преследуют никакой цели, кроме банального, абсолютно циничного убийства. Закон природы, Деня: сильный жрёт слабого. Человек — самый страшный хищник. И даже самому матёрому хищнику не стоит забывать, что рядом есть другие. Однажды он может встретить того, кто окажется сильнее него. Считай, что я просто защищаю тех, кто стоит на ступень ниже в пищевой цепи. — О’кей, darling, — крайне неохотно соглашается Денька, отбирает у меня сигарету, затягивается и раздавливает окурок в пепельнице. — Я признаю, что твоё мнение имеет право на существование, но разделять его не испытываю ни малейшего желания. Выбирайся. Печень уже остыла, «Дэдпул» прогрузился. Давай я сделаю тебе укол и мы посмотрим фильм. Возможно, после него, эта твоя жажда крови немного поиссякнет.