-21-

Утро встречает меня не такой острой болью в спине, лёгким головокружением и приятным успокаивающим тёплом рядом. Денька спит, пристроив очки между подушкой и спинкой дивана. Несколько минут смотрю на него, заправляю прядь волос за ухо и, стиснув зубы, выползаю из постели. Всё ничего, но ступни, ладони и ссадины чешутся, заживая. Курю в кухне, сквозь оседающий инеем туман наблюдая, как серо-рыжие белки бегают по двору, и синички на сирени клюют сало. Перебираю картотеку в башке, копаюсь меж старых пыльных томов и, сидя на затёртом сотнями ног полу, пытаюсь собрать кусочки смальты в единую картину. Получается почему-то хреново. Варю кофе, пока он остывает, ухожу в душ, бреюсь, колю себе диклофенак и, выйдя из ванной, подхватывая две чашки, возвращаюсь в зал. Пристраиваю их на журнальном столике и долго стою, в тусклом утреннем свете разглядывая карту на стене с развешанными по ней фотографиями да нитками, намотанными на кнопки, отмечающими маршрут. Что-то постоянно ускользает от меня. Что-то я упускаю, и никак не могу уцепиться за хвост этого чего-то. Никак не могу понять, кого же мне напоминают эти девушки. Есть в них всех какая-то общая черта, есть что-то такое, не сказал бы, что триггер, но, когда смотрю на них, в мозгу что-то гулко щёлкает. Пара пшеничных косичек, платье в цветочек, одуванчики, скрип цепей старых качелей, детский смех в пустых коридорах… Мотаю головой, чтобы отогнать наваждение, и растираю подушечками пальцев переносицу. Денька, глухо постанывая, ворочается в постели. Присаживаюсь около него на край дивана, склоняюсь чуть ниже и поглаживаю кончиком пальца по переносице, по едва заметному светлому шраму. Деня сонно улыбается, ловит меня за руку и открывает глаз. — Доброе утро, Зорин, — заторможенно произносит он, делая глубокий вдох. — Доброе утро, — улыбаюсь, укладываясь рядом. — Снилось что-то приятное? Денис моментально мрачнеет, шарит рукой вдоль дивана, находя очки, протирает их краем пододеяльника и, зачесав пятерней пряди чёлки к затылку, водружает на переносицу. — Не особо, — неохотно отзывается на коротком выдохе. — Авария. Знаешь, когда всё вокруг тебя кувырком, и ты не можешь толком уцепиться ни за одну картинку, тормоза визжат, скрежещет сминаемый металл — и тебе даже не больно. Ты даже не успеваешь испугаться. Просто странно, и произошедшее никак не укладывается в голове. — Что случилось, пока меня не было? — очень тихо спрашиваю я, заглядывая в его глаза и чувствуя, как улыбка стекает с лица. — Тебя не было тринадцать лет, Миша, — невесело улыбается Денис, берёт чашку кофе из моих рук и делает глоток. — За тринадцать лет может очень многое случиться, Зорин. Иногда мне кажется, чтобы рассказать всё это тебе, не хватит всей жизни, — он ненадолго умолкает, поправляет очки и смотрит на меня совершенно другим взглядом — на дне зелёных глаз сверкают искорки смешинок. — Но это всё — лирика, darling. Ты мне лучше скажи, как ты себя чувствуешь. — Нормально, — пожимаю плечами я, тоже отпивая кофе. — Синяки сходят и ссадины заживают. Диклофенак я себе уже уколол. — Отлично! — Денька с облегчением выдыхает. — И чем ты планируешь заняться? — Со вчерашнего вечера мои планы не изменились, — глухо хмыкаю, делая ещё глоток. — Давай в душ, завтракаем, а потом идём к Серёге. Насколько я понял, он с женой и детьми живёт в старом доме. Он звал меня в гости первого. Вот, и сходим туда, проведаем его жену, узнаем как он в больнице, а после обеда, может быть, и съездим к нему. Надо сначала купить тортик, цветочки… — Серому? — с совершенно нечитаемым выражением лица, в котором мешается изумление и отвращение, неверяще вопрошает Денис. — Власов, какой ты придурок, — с глухим смешком констатирую, проглотив кофе. — Смирнов — взрослый мужик — пешком постоит. Мы идём к женщине и детям. Надо ещё киндеры там взять, конфеты, не знаю… Что носят детям? Я в этом не разбираюсь. У меня, насколько мне известно, детей пока нет. — Думаю, киндеры, конфеты и мандарины подойдут, — поджимая губы, с очень понимающим видом кивает Денис. — Ты давно проснулся? — Не знаю, — пожимаю плечами я, соскальзывая с дивана, — не смотрел на часы, просто резко подскочил. — От боли? — Деня заметно мрачнеет. — Нет, — задумавшись, отвожу взгляд и качаю головой. — Знаешь, бывает такое ощущение, когда кажется, что внутри всё скручивает тугой пружиной, и никак не удаётся сделать вдох. У меня такое было перед смертью тёти Розы, и до этого, когда ты в восьмом классе ногу сломал, ещё были случаи, но я не мог привязать их к событиям. — Это называется «предчувствие», Мишка, — тяжело выдыхает Денис. — Вот, оно меня и разбудило, — отзываюсь, подхватывая чашки и направляясь в кухню. —Топай ты, наверное, в душ, позавтракаем, и будем собираться в гости. — А что на завтрак? — крайне бодро вопрошает Денис, заставляя меня оглянуться в дверном проёме. — То, что ты приготовишь, darling, — поддразнивая и отвратительно коверкая крайнее слово, улыбаюсь я. Но, как бы ни отнекивался и не отшучивался, а совесть моя не отвалилась ещё окончательно, как атавизм. Пока Денис в душе, жарю оладьи и яичницу с беконом, успеваю нарезать салат и накрываю стол. Денька подбирается совсем не слышно, но запах его парфюма я ощущаю, как только открывается дверь ванной. Власов застывает за спиной, накрывая ладонями столешницу по обе стороны от моих бёдер, и просто стоит, уткнувшись носом в волосы на затылке. — Я слышал тебя, — улыбаюсь, выпрямляюсь, но вывернуться не пытаюсь. — Я знаю, — судя по голосу, он тоже улыбается. — Замри так на две минуты. Просто постою. Мне надо. — Ты нюхаешь меня?! — изгибая бровь, удивлённо вопрошаю и сразу хмурюсь. — А ты думал, тебе можно, а мне нельзя? — Денька продолжает улыбаться. — Ты скоро уедешь, — произносит он с совершенно другой интонацией, кажется, разом смурнея. — Я хочу запомнить. Я молча стою так, как он попросил, минуты две, а потом поворачиваюсь, и мы оказываемся лицом к лицу. — Власов, — начинаю, осторожно снимая с него очки. — Поехали со мной. Ты же не обязан сидеть здесь. Ты можешь работать откуда удобно. Поехали со мной в город, — предлагаю, заглядывая в его глаза и заправляя за ухо прядь волос. — У меня пустая квартира в центре. Абсолютно пустая. Там прекрасно хватит места нам двоим. Поехали со мной. — Миш, — выдыхает он, невесело улыбаясь и качая головой. — Когда же ты поймёшь, наконец-то, что всему своё время? — прикрывает глаза и забирает у меня очки. — Здесь моё место, Зорин. Я не поеду с тобой, — водружает их на переносицу и устраивается за столом. — Почему? — спрашиваю я, плюхаясь напротив него. — Ты до сих пор не можешь простить меня за то, что я уехал, когда нам было по семнадцать? — Мне не за что тебя прощать, — криво усмехается Деня, ковыряя вилкой в беконе. — Ты просто сделал свой выбор. Каждый человек сам делает свой выбор и потом несёт ответственность за его последствия. Так правильно. Это равновесие. Я не могу винить тебя за твой выбор, но имею право на свой собственный. — У тебя сейчас кто-то есть? — напрямую спрашиваю я, отпивая кофе. — Ну, какое это имеет значение? — улыбается Денька, отодвигает тарелку и закуривает, вытягивая ноги на соседний стул. — Миша, пойми: хороша ложка к обеду. — Но мне же это не приснилось? — тоже закуриваю и отодвигаю свою тарелку. — Что-то же было? Я пока не могу вспомнить, пока не получается воскресить в памяти картинки, но то, что чувствовал к тебе, я помню. — Миша, — качает головой Денис, улыбаясь и выдыхая дым. — Нам было по семнадцать лет. Сейчас нам тридцать. Люди меняются. Ты не знаешь меня. — Ты такой же, каким я тебя запомнил, когда уезжал отсюда, — говорю крайне серьёзно, стряхиваю пепел и прикрываю глаза. — У тебя та же улыбка, тот же смех, те же сигареты и одеколон, ты так же, как тринадцать лет назад, реагируешь, когда я порю какую-нибудь хуйню. Ты тот же невыносимо занудный, охренительно умный задрот с солнечными зайчиками в волосах и чертями в глазах, которым я тебя помню. Ничего не изменилась, Деня. В тебе — абсолютно ничего. А во мне — изменилось. Если тринадцать лет назад я не смог найти в себе мужество, чтобы позвать тебя с собой, то сейчас нахожу. Поехали со мной. — Знаешь, Миша, что самое страшное в одиночестве? — горько усмехается Денис, качает головой и раздавливает окурок в пепельнице. — Со временем ты привыкаешь к нему, и уже не представляешь свою жизнь с кем-то. — Пиздёж это всё! — раздражённо бросаю я, сгребая тарелки со стола, и разворачиваюсь к мойке. — Я, блядь, знаю, что такое одиночество. Причём даже не когда ты сам, а когда ты с кем-то. И к этому, сука, невозможно привыкнуть! Эта хрень жрёт тебя, выжигая изнутри. Уж я-то с этим близко знаком. Я пробовал по-разному, — выворачиваю нетронутый завтрак в ведро и принимаюсь мыть посуду. — Пробовал. Ты думаешь, нет? Это сейчас уже, теперь, здесь, я понимаю, что не пытался строить отношения с кем-то. Все эти годы я безуспешно искал замену тебе, и найти не мог, потому что никто и никогда не сможет заменить тебя. Даже если этот человек будет до одури, охренительно на тебя похож, ощущение обмана и китайской подделки останется. Нельзя тебя заменить. С тобой мне всегда было комфортно и никогда не было одиноко. Я знаю, что тогда, тринадцать лет назад, тебе со мной тоже было комфортно, потому предлагаю сейчас: подумай — и скажи потом, что решил. — А я предлагаю тебе, — с тяжёлым выдохом начинает Денька, выбираясь из-за стола и убирая пепельницу, — собирайся. Сходим в гости к Смирновым, узнаем, как Серёга, разберёмся во всём, что творится в этом посёлке, а потом, по свободе, будем копаться в самих себе. У нас есть дела поважнее. Давай сосредоточимся на них, пока наши серийные убийцы не нашли себе очередную жертву. Сегодня в деревеньке чуть более оживлённо, чем до этого. Играющие смеющиеся дети носятся по дворам. Женщины возвращаются из магазина. Двое стариков у забора крайней хаты активно обсуждают что-то. Посёлок больше не кажется пустующим и заброшенным, как декорация к «Сталкеру». Снег, медленно кружась, оседает к ногам, но ощущения сказки и новогоднего волшебства нет. Не спеша иду за Денькой и думаю, что он всё-таки прав: за тринадцать лет мы изменились — постарели. Именно постарели, а не повзрослели. Как бы ни было неприятно и грустно это признавать, но, на самом деле, взрослых нет. Весь огромный удивительный мир вокруг нас населён не взрослыми. Он населён разочаровавшимися, уставшими, потрёпанными, измотанными и помятыми, постаревшими детьми, которые разучились верить в чудеса. В центральном магазине мы, как и планировали, покупаем торт, сладости и мандарины. Удивительно, но здешний одинокий цветочный киоск работает даже в праздники. Я из немногочисленных букетов выбираю просто охапку алых роз и прошу завернуть. Денька ничего не говорит, только усмехается и качает головой. Я молча пожимаю плечами в ответ. Предчувствие грядущего и неотвратимого бьётся за рёберной клеткой пойманной птицей, трепыхается и просится наружу, но пока это удаётся успешно игнорировать. Нужный дом мы находим достаточно быстро. Странно, но моя амнезия и правда кажется какой-то выборочной. Я помню, где в школьные годы жил Серёга, помню ещё много разных совершенно ненужных мелочей, а то, что было важно и нужно лично мне, вспомнить не могу. Впервые сердце ёкает, когда, открывая скрипучую калитку, мы заходим во двор. Серый переделал здесь всё, заново перекрыл крышу, выкорчевал некоторые деревья, посадил новые, поставил качели и выложил тропинки брусчаткой, но совершенно не это вызывает во мне такую реакцию, а красная «Тойота», стоящая на подъездной дорожке. Эти номера не просто кажутся знакомыми — я их помню. Замираю, чувствую, как начинает трещать чердак, а картинка перед мысленным взором сама собирается. Кусочки смальты, как по волшебству, оживают, притягиваясь друг к другу. Дыхание перехватывает, перед глазами темнеет. Деня уже на крыльце оглядывается на меня и хмурится. — Ты в порядке? — спрашивает, пока я стараюсь вынырнуть из привычных видений в реальный мир. — Да, — тяжело выдыхаю, поднимаясь на крыльцо за ним следом. — Да, я в порядке. Звони. Денис окидывает меня скептическим взглядом, но всё-таки жмёт на кнопку дверного звонка, и вскоре за дверью слышатся довольно тяжёлые шаги. В первую секунду мне кажется, что это Смирнов, которого отпустили из больницы, но я ошибаюсь. Дверь нам открывает весьма полная, но всё равно симпатичная голубоглазая блондинка — и меня, как приливной волной, окутывает ароматом её духов. Делается дурно настолько, что хочется незамедлительно сесть просто у порога. Море и чайки. Ракушки на песке. «Аква». Денис, вероятно, замечает, что мне явно не по себе. Уже собирается прийти на выручку, но я, собирая остатки выдержки в кучу и приветливо улыбаясь женщине, произношу: — Добрый день. — Добрый день, — она моментально расцветает, и в её сияющих голубых глазах проскальзывает что-то отдалённо знакомое. — Мишка? — неверяще вопрошает она. — Мишка Зорин? Это ты?! — Я, — выдыхаю глухо, изо всех сил стараясь вспомнить, откуда же знаю эту женщину, и, видать, это как-то проступает на моём лице. — Это же я, — ещё пуще прежнего сияет она. — Люба Исаева. Ты меня не узнал? И в этот момент меня накрывает в третий раз за последние пятнадцать минут. Платье в цветочек. Пшеничные косички. Одуванчики у бордюров, «классики» на раскалённом майским солнцем асфальте. Детский смех в пустых коридорах. Воспоминания накатывают, как волны, оглушая и сшибая с ног. Я вспоминаю, как Серёга бегал за ней ещё с седьмого класса, таскал портфель, носил цветы. Любка была первой красавицей школы, и никогда она ему не отвечала взаимностью. — Миша, — продолжает меж тем Исаева, а я понимаю, что зовёт она меня уже не в первый раз. — Проходи. Давай чай пить. — А, да, конечно, — опомнившись, рвано выдыхаю я, шагаю через порог и отдаю ей пакет. — Это к чаю. А это тебе, — вручаю букет, вовремя о нём вспомнив. — Спасибо, — Любка улыбается, как в детстве. Пока мы с Денисом скидываем куртки, Люба ставит чайник. Её сыновья погодки, играя, бегают по дому и смеются. Из кухни, звеня жетоном на ошейнике, выбегает золотистый ретривер и, виляя хвостом, топчется у ног. Я наклоняюсь, чтобы погладить пса, и никак не могу отойти от шока. Боже, она была такой красивой! За ней бегали все пацаны школы! — Кроме тебя, — улыбается Денька, хлопая меня по плечу и возвращая в реальность. — Я вслух это сказал? — шёпотом спрашиваю, переводя на него охуелый взгляд. — Достаточно громко, чтобы я услышал, — подмигивает Денис. — Пойдём. Поговорим с ней. Мы и так слишком долго здесь топчемся. Кухня, оформленная в лиловых тонах, пахнет мандаринами и домашней выпечкой. Люба суетится у плиты, разливает чай по чашкам и поворачивается ко мне. — Присаживайся, — кивает на диван у стены она, и только теперь я, немного отходя от шока, понимаю, что Денька уже устроился за столом. — Я думала, что больше никогда тебя не увижу, — у неё очень живая, знакомая мимика, а я никак не могу поверить в то, что эта располневшая, постаревшая женщина без макияжа, без маникюра, без укладки, и та, другая Люба Исаева с нашего последнего звонка в выпускном классе — это один и тот же человек. — Как ты вообще снова оказался здесь? — Приехал прибраться в тётушкином доме, — машинально размешивая сахар в чае, отзываюсь я глухо, всё ещё пытаясь собрать картинку в кучу. — Серый не говорил тебе? Он заходил ко мне первого. Мария Сергеевна позвонила, сообщала о шуме в лесу. — Нет, — качает головой Любка, берёт конфету из конфетницы и шуршит фантиком. — Мы с ним нечасто и немного разговариваем, — едва заметно поджимая губы, говорит она. — Люб, — всё ещё отходя от шока, тихо произношу я, накрывая её кисть на столешнице ладонью. — Прости за это, но я вообще не понимаю, как ты здесь оказалась. Вы всегда были такими разными. Как так произошло, что вы поженились? — Ну, тебя долго не было, — улыбается она высвобождает руку и, запихнув за щёку конфету, запивает чаем. — Серёжа после школы уехал учиться, а вернулся он совершенно другим — не тем мальчишкой, которого я знала в школе. Он был таким очаровательным, таким умным и интересным, казался таким решительным. Он сделал мне предложение, и я согласилась, и, только спустя лет пять, поняла, что совершила ошибку. Но куда я теперь?.. — устало выдыхает она, горько улыбаясь. — Юность ушла, у меня двое детей, влюблённость угасла, осталась только привычка. Нет, я не скажу, что Серёжа плохой, — улыбаясь, она словно начинает оправдываться. — Он замечательный. Но он очень редко бывает дома, постоянно на работе. Он о ней не рассказывает, а больше нам особо и не о чем поговорить. Я сижу дома, занимаюсь детьми. Мы почти не разговариваем, может быть, потому и отдалились друг от друга настолько. А твои дела как? Женился? Дети есть? — Слава богу, нет, — глухо выдыхаю я, пытаясь переварить поступившую информацию; мальчишки смеются и кричат где-то в дальней комнате, пёс лает, о ногу трётся серая кошка и заставляет меня выйти из ступора. — А, — меж тем улыбается Любка, весело сверкнув глазами, — значит, всё-таки ничего не изменилось, — она будто вспоминает что-то, разом мрачнеет и на миг прикрывает глаза. — Знаешь, мы тогда, в семнадцатом году, в таком шоке были. Мы все. Я даже не знаю, позвонила ли тебе тогда тётя Роза, чтобы сообщить. — Сообщить о чём? — не вполне понимаю я. — Ну… — Исаева заминается, отводит взгляд, и отмахивается, качая головой. — Да ни о чём, Миша. Это я так, о нашем школьном. Иногда кажется, что мне до сих пор семнадцать, вся жизнь впереди, все наши одноклассники живы, и ничего с ними не может произойти. Так и с Серёжкой — я привыкла, что он практически никогда не болеет, а тут третьего ему так резко стало плохо, что я никак не могла понять, что же мне нужно делать. Я предлагала ему вызвать «скорую», но он же, ты знаешь, вечно как упрётся… Уехал в больницу сам, на своей машине, и, вот, уже несколько дней там. — Он хотя бы звонит? — сразу цепляясь за подвернувшуюся возможность, спрашиваю я. — Ты была у него? Я хотел навестить его. Как он себя чувствует? В какой больнице? — Он в четвёртой, — отвечает Люба, отпивая чая. — Говорил, что ему лучше. Просил, чтобы я не приезжала и не тащила детей туда. Он, в принципе, прав, — немного помолчав, кивает она, — они здоровы, нечего таскать и заражать, — Исаева говорит что-то ещё, рассуждает, а я вижу только, как двигаются её бледные ненакрашенные губы, совершенно не слыша ни единого слова. Шестерёнки в башке гулко щёлкают, выступы встают в пазы, и до меня, наконец-то, доходит. Вся картинка, в реалистичность которой не хочется верить, собирается в башке за секунды. Любкины духи, её цепочка с инициалом, сама Люба, её машина у дома… В мозгу щёлкает по нарастающей. Как удобно — взять машину жены, чтобы не светить свою… Как неприятно — много лет до умопомрачения любить человека, не получая ничего в ответ… Если долго любить безответно, в итоге очень легко можно начать ненавидеть. Картинка чётко прорисовывается во всех красках. Серый здоровее многих будет. Ему просто нужно было попасть в четвёртую, пока наша неизвестная не оправилась от шока, и не начала говорить. Он облажался и должен был всё исправить. Справившись с собой, я улыбаюсь и накрываю руку Исаевой на столешнице ладонью. — Ты не переживай, — говорю, цепляясь за предыдущую её фразу, окончание которой успел уловить. — Серёжа скоро поправится и вернётся. Тогда и мы снова придём, а сейчас, прости, но нам нужно идти, — Любка почему-то смотрит на меня, как на душевнобольного. — Я очень рад был тебя видеть, но нам пора. Она провожает нас до двери, я каким-то чудом до самого этого момента ухитряюсь казаться спокойным, но, как только дверной замок за нами щёлкает, резко поворачиваюсь к Денису и ловлю его взгляд. — Нам нельзя к Серёже, — глухо выдыхаю и, не дожидаясь его ответа, скатываюсь с крыльца. — Нам надо домой, надо взять фотографии — и сразу к Орленко. Нельзя к Смирнову. И к Арефьеву нам тоже нельзя. Пойдём быстрее, — бросаю я, выскальзывая за калитку, и максимально быстро направляюсь в сторону дома по посёлку. Как это получается — не знаю, но память ведёт меня сама, заставляя сворачивать в нужные переулки и выскакивать на нужных улочках. Немногочисленные прохожие окидывают мчащегося меня подозрительными взглядами, а Денька летит следом и так живописно, так красочно матерится, что, если бы я не был погружён в собственные мысли настолько глубоко, сделалось бы, наверное, немного стыдно. Влетая к себе, не снимая куртку и не разуваясь, с поразительной скоростью выскакиваю по лестнице на чердак и, громыхнув дверью, вываливаю всё содержимое сундука на пол, спешно ища среди фотографий одну нужную. Нахожу и выдыхаю. С неё на меня смотрит знакомая девушка. Пшеничные локоны, школьная форма, в голубых глазах смешинки — Любка перед последним звонком в выпускном классе. Грохоча подошвами ботинок, сбегаю вниз по ступенькам, чуть не снося Дениса на лестничном пролёте, и влетаю в зал. — Ты можешь, твою мать, объяснить, какого хрена происходит?! — орёт позади он, догоняя меня. — Зорин, сука, с тобой разговаривать — как со стенкой! — влетает следом, как раз в тот момент, когда я пришпиливаю фотографию Любки к центру карты, и застывает. — А вот, какого, — глухо произношу, чувствуя, как шторм эмоций внутри медленно утихает. — Мы нашли убийц, — говорю Денису, обессиленно присаживаясь на журнальный столик, глядя на десятки фотографий, среди которых снимок Исаевой — как прототип. — Проекция. Замещение. Все эти годы он убивал их, чтобы не убить её. — Я понял в тот момент, когда она открыла дверь, — говорит Деня, протягивает руку и помогает встать. — Что будем делать? — Снимай распечатки, — киваю на карту я. — Идём к Орленко — и я ей всё объясняю. — Ты думаешь, она тебе поверит? — скептически хмыкает Денис. — У неё не будет выхода, когда я покажу ей могилу в лесу. Наверное, на меня, стремительно мчащегося по деревенским улочкам с кипой распечаток, немногочисленные встречные прохожие смотрят, как на душевнобольного, но мне так поебать, что даже стыдно сказать. Денька старается поспевать за мной, но, слава богу, хотя бы больше не орёт вслед. На повороте поскальзываюсь на льду, едва не сношу молоденькую сосенку и торможу около участка. Как раз в этот момент вышедший на крыльцо Арефьев вытряхивает сигарету из пачки синего Честера, прикуривает и, улыбаясь, говорит мне: — Добрый день? Я могу Вам чем-то помочь? — Вы — нет, — отрезаю я, взлетая по ступенькам, а Деня следует за мной. — Мне срочно нужна капитан Орленко. Саша, сидя за своим столом, как раз вчитывается в строки текста, листая какую-то распечатку, когда я врываюсь в кабинет, бухаю на стол гору бумажек, выдыхаю и упираюсь в сводку ладонями. — Здравствуйте. У Вас что-то случилось? — капитан Орленко моментально реагирует, отрываясь от чтения, и удивлённо смотрит сначала на меня, а после — на Деньку. — Чем я могу помочь вам, господа? — Да уж, наверное, только Вы и можете, — на контрасте спокойно говорит Денис, обращаясь к ней. — Это у Вас что-то случилось, — с трудом произношу я, стараясь отдышаться. — Нас ждёт серьёзный разговор, капитан. Устраивайтесь удобнее. Не скажу, что мой рассказ будет приятным. — Что же, присаживайтесь, — говорит она, жестом указывая на стулья напротив стола, и в образовавшейся тишине мы все трое слышим гул мотора отъезжающего автомобиля.