-22-

Зимние сумерки быстро сгущаются. В лесу уже почти темно, когда мы едем по хреново расчищенной дороге от озера в сторону заброшенной фабрики. В машине у Саши на зеркале болтаются чётки, и, чтобы как-то переключиться, я концентрируюсь на них. Честно говоря, меня до сих пор удивляет то, с какой лёгкостью капитан Орленко поверила нам. Поверила мне. И её ни грамма не удивил рассказ о призраках, которые привели меня к этой могиле. И, что самое странное, слушая его, она ни разу не потянулась за телефоном, чтобы вызвать неотложку, она ни разу не изменилась в лице, будто всё, что я говорил ей, не вызывало у неё ни удивления, ни отторжения. — Теперь всё встаёт на свои места, — произносит она, когда мы сворачиваем у лесоповала в нужную сторону. — Вы, возможно, не знаете, но девушка, которую вы нашли в лесу, умерла в больнице несколько дней назад. — Конечно, умерла, — говорю глухо, растирая переносицу и прикрывая глаза. — Серёга не мог оставить её в живых. Если бы она заговорила, то неизбежно указала бы на них. — Он ошибся, — подхватывает Денис, наклоняясь между передними сиденьями. — Такие, как он, однажды всегда ошибаются, — произносит Саша, тормозя у ворот. — Это, как правило, и помогает их поймать, — выходит из машины, гулко хлопая дверью, и мы выбираемся следом. — Ну что? — спрашивает, делая глубокий вдох, как перед прыжком в воду — такой же, как частенько делаю я. — Ведите. Посмотрим, что вы здесь нашли. Мы сбиваем замок, открываем ворота, но Саша оставляет свою машину снаружи. Заброшенная фабрика под пушистым снежным одеялом, кажется, потихоньку засыпает в объятиях вечерних сумерек. Всё здесь дышит спокойствием, и только я вижу, как из-за потемневших обветшалых строений выглядывают сияющие силуэты погибших девушек. Стараясь отогнать видение, мотаю головой и, поймав взгляд Саши, понимаю, что на дне её ртутных глаз тоже что-то плещется, но стараюсь не придавать этому значения. — Погнали, — хлопнув меня по плечу, Денька заставляет опомниться и решительно направляется вперёд — к заброшенному зданию конторы. — Осмотрим здесь всё и уберёмся. Мы быстро преодолеваем усыпанный осколками стекла и бетонной крошкой холл, проходим по пустующим коридорам и выбираемся через выбитое окно на склон. Опускающийся на фабрику зимний вечер дышит спокойствием, но призраки — как чующие добычу стервятники — кружатся совсем рядом, подбираясь непривычно близко. Некоторые из них касаются плеч или локтя. Мне делается тяжело дышать. Я не сразу обращаю внимание на то, как Саша вздрагивает, когда одна из девушек берёт её за руку. — Нам сюда, — говорит Денька, спускаясь по склону, и подаёт капитану руку. — Спасибо, — она шумно сглатывает, но принимает помощь. Наблюдая за ними, всё ещё затрудняюсь понять: это шутки моего подсознания, или Александра видит то же самое, что вижу я. Полупрозрачные девушки бегают по снегу вокруг нас, не оставляя следов, парят над нами, кружат над столовой, когда мы, под скрип давно не смазанных петель, заходим внутрь. Честно признаться, я ещё никогда не видел, чтобы призраки себя так вели. Но и такого количества призраков в одном месте мне раньше тоже встречать не приходилось. — Здесь они удерживали их, — говорю я, распахивая двери кухни и пропуская Сашу с фонарём вперёд. Шагая в помещение, она делает глубокий вдох и морщится — и в этот момент я всё-таки убеждаюсь, что воображение не обманывает меня. Капитан тоже ощущает тяжёлый и вязкий тошнотворный запах крови, въевшийся в здешние стены, мебель и старые доски пола. Кажется, дверь скрипит ещё раз, когда я распахиваю люк, но мы все склоняемся над ним и особо не придаëм этому значения. На территории фабрики всё равно никого. Просто ветер. — Надо бы спуститься и осмотреть всё хорошенько, — говорит Саша, и в этот момент появляющийся из-за двери Толик толкает капитана прямо в открытый люк. — Ну, так осмотри, — выплёвывает он. Всё происходит так быстро, что мы с Денисом даже не успеваем среагировать. Следом, пыхтя и багровая рожей, в помещение вкатывается председатель с тозовкой, и на какие-то доли секунды мы все замираем в немой паузе, но я, кажется, ухитрившись опомниться быстрее всех, недолго думая, от души прописываю Толеньке в челюсть. Он, конечно, очухивается быстро и, хватая стул, прёт на меня. Ухожу вбок, перекатываясь через столешницу, и краем глаза замечаю, что Денька, вырвав из рук Виктора Семёновича абсолютно бесполезную винтовку, прицельным ударом приклада по затылку отправляет того отдыхать на полу. Эта секундная заминка и играет со мной злую шутку. Толик, конечно, тощий и хрупкий, но рука у него тяжёлая. Именно с этой правой руки он прописывает мне в пятак. Не удержавшись на ногах, влетаю спиной в угол, а бухгалтер меж тем наступает. Деня будто из тьмы выныривает за его спиной, улыбается жутко, как-то кровожадно, сверкает зелёными глазами и хлопает его по плечу, резко разворачивая. — Эй, притормози, — почти шипит, странно, хищно, совершенно плотоядно облизываясь, и так смачно даёт Толеньке по харе, что у бедного бухгалтера сразу же идёт носом кровь. — Милый, — жутко, ненормально, совершенно не по-человечески тянет Денис, пугающе улыбаясь, и медленно наступает, пока я, выбравшись из угла, стараюсь распрямить больную спину. — Как ты кстати зашёл сюда, малыш… — глаза перепуганного Толика становятся размером с блюдца, а Денька, облизываясь, делает шаг ещё ближе. — Никто не найдет тебя здесь, Толя, — совершенно по-змеиному шипит он, и мне в полумраке на долю секунды чудится, что у Деньки какие-то странные, неестественно длинные клыки. — Даже твоих обглоданных косточек не найдут. В этот момент к нашей идиотской потасовке подключается так не вовремя очухавшийся председатель, и, схватив со стены какую-то доску, впечатывает её Денису в башку с такой силой, что щепки разлетаются в разные стороны. Денька оседает на одно колено, а я хватаю пустой дуршлаг и очень не эстетично надеваю на голову Виктору Семёновичу со всей дури. Толик, вереща, как девица, бросается на меня, и мы, сцепившись, самозабвенно катаемся по полу, мутузя друг друга, каждую секунду рискуя грохнуться в открытый люк. Председатель что-то гавкает, пытаясь пинаться, но я, впечатав Толика лопатками в пол и оседлав бëдра, все силы бросаю на то, чтобы разукрасить получше его смазливую рожу. Деня очень вовремя оттаскивает Виктора Семёновича за ворот и прописывает ему по харе. Деньке тоже пару раз прилетает погнутым дуршлагом по башке, я отвлекаюсь на звук и получаю ножкой стула по челюсти, скатываясь с Толика. Кажется, что-то хрустит. Пока пытаюсь понять, что именно, а заодно собрать звёзды, рассыпавшиеся перед глазами, Толик добавляет ещё и ещё, несмотря на то, что его рожа напоминает кровавое месиво. Оглушает меня отменно, особенно удар носком ботинка под рёбра, но это вроде и заставляет опомниться. Пошатываясь, встаю с пола, пока Толик стремительно движется ко мне, сплëвываю кровь, подхватываю миску со стола и со всей дури луплю наотмашь. Толик, пошатнувшись, падает, а у меня перед глазами разливается кровавая пелена. Я лежачих не бью. Нет, блядь. Я их добиваю. Особенно подливает соляры в пламя бушующей ярости осознание того, что эта парочка сельских гондонов прекрасно знала, что здесь творится, и никто из них не попытался остановить убийц. Я мудохаю завалившегося на пол Толика ногами по чему прилетает. Тот пищит, скорчившись в пыли, кашляет, роняя капли крови, но это меня трогает мало. Меж тем Денька, перехватив разбушевавшегося председателя за ворот дублёнки, ловко протирает его раскрасневшейся круглой рожей стол и, с размаху получив черпаком куда-то в область виска, отлетает. Это заставляет меня переключить внимание. С Толиком пора завязывать. Не знаю, как получается резко наклониться, не чувствуя боли в спине, но наклоняюсь. Наверно, адреналин и общий болевой помогает. Перехватываю бухгалтера за капюшон и отшвыриваю к стене, чтоб не путался под ногами. В неровном тусклом свете фонаря замечаю, как Саша подтягиваясь на руках, с трудом выбирается из люка. А Толик, пользуясь этой заминкой, поднимается и, воинственно размахивая кастрюлей, летит на меня. Ничего у него не получается, поскольку я, подхватив за спинку уцелевшую часть стула, от души прописываю ему в морду. Бедный стул разлетается от такого напора, а секретарь кубарем отлетает к люку и, едва не снося Сашу, с визгом обрушивается вниз. Председатель в этот момент испуганно ахает, и Денис, пользуясь секундной заминкой, впечатывает основание ладони в его солнечное сплетение. Плод любви Колобка и крота из сказки о Дюймовочке, грохнувшись, катится по полу, увлекая за собой немногочисленные уцелевшие предметы мебели и осколки посуды, почти проваливается в люк, но ухитряется зацепиться за ножку стола. Денька находится очень быстро, подскакивает к нему и с ноги прописывает в табло. — Отдохни-ка, — выдыхает он под ор председателя, вытирая кровь из уголка губ, и захлопывает люк. — Лихо вы, — чуть удивлённо улыбается Саша, разбитой рукой приглаживая взъерошенные волосы на виске. — Мишка, помоги, — бросает Денька, хватаясь за край стола, — а вы, капитан, вызывайте подмогу. Пока Саша выходит на улицу, чтобы позвонить, мы с Денисом возвращаем тяжёлый стол на захлопнувшуюся крышку люка, приваливаемся к нему с обеих сторон и пытаемся отдышаться. Я не сразу понимаю, что губа у меня разбита, костяшки и казанки — одна сплошная рана, а по виску стекает кровь. Смех у нас с Денькой вырывается одновременно, кажется задушенным и немного нервным. — Ты как, Зорин? — хрипло ржёт Денис. — Заебись, — улыбаюсь я. — Почти как в восьмом классе. Где-то внизу, в погребе, за захлопнутой крышкой люка, истерично орут, лупят ладонями по стенам, умоляя выпустить, Виктор Семёнович и его секретарь Толенька, но звуки оказываются такими глухими, что на это даже удаётся не обращать внимания. — Ну что? — Деня поднимается, протягивает мне руку и помогает встать на ноги. — Ты готов ко второй части Мерлезонского балета? Мы почти на финише. Соберись. Я только киваю, перехватываю его окровавленную протянутую ладонь и поднимаюсь. Кровь, мешаясь, струится меж пальцами. Мы выходим как раз в тот момент, когда Саша закуривает и прячет телефон в карман куртки. — Они там живы? — спрашивает она, оглядываясь на нас. — А что им сделается? — разводит руками Денька. — Живы-здоровы, относительно целы, визжат, как свиньи — раньше срока не помрут. — А они там… — капитан Орленко затягивается и молчит, будто пытается воспользоваться образовавшейся паузой, чтобы подобрать нужное слово. — Закрыты хорошо, — улыбается Денька, приходя ей на помощь, — до приезда группы не вылезут. — Пойдёмте, — говорю я ей, кивая на склон впереди. — Мы Вам покажем старую сторожку. Ну, как, сторожку… Над ней хорошо поработали, превратив одну из комнат буквально в съёмочную площадку. Мы там ничего не трогали, камера на месте. Уверен, если Вы возьмёте ордер на обыск, у Смирнова или у Арефьева дома обнаружите флешку. А может быть, и не одну. Там же будут пряди волос, какие-то безделушки, что-то из личных вещей жертв. Такие, как эта парочка, всегда оставляют себе сувениры. Возможно, девушек было намного больше. Возможно, мы нашли не всех. Мы по заснеженному двору, в обход складов и хозяйственных построек, добираемся до склона и поднимаемся вверх по старому маршруту, как и в прошлый раз, цепляясь за молоденькие деревца. Впереди идёт Деня, за ним — Саша, а замыкаю нашу колонну я. Тут и там буквально из снега выскальзывают полупрозрачные синюшные руки с израненными переломанными пальцами и сорванными ногтями, но я стараюсь их игнорировать, повторяя себе, что скоро, совсем скоро все эти призраки обретут покой. В сторожке наверху всё оказывается в том же состоянии, в котором было, когда мы с Денисом покидали её. Щёлочь так и навалена мешками в кладовке, в доме чисто, но недостаточно стерильно. Мы с Сашей обходим комнату за комнатой, добираемся до гардеробной, и капитан застывает, тяжело сглатывая. Ну, конечно. Кровь. Она тоже чует её. Она тоже ощущает этот мерзкий сладковатый запах смерти и разложения. Дверь в этот раз, как и в предыдущий, тускло мерцает грязно-красным светом. Мы открываем её, заходим в комнату, капитан Орленко осматривает всё, обходит по периметру, и, когда уже выходим из гардеробной, я слышу, как гулко хлопает входная дверь сторожки. Мы втроём только успеваем переглянуться. Саша тянется за пистолетом, но в этот момент из дверного проёма появляется Серёжа, на ходу снимая ствол с предохранителя. — Добро пожаловать, — улыбается он. — Как Вам мой посёлок, капитан Орленко? Многих раскопали? — Ты больной уёбок, — зло выдыхает она, делая шаг к нему, качает головой, а следом за ним в комнату заходит вооружённый Арефьев. — Я бы, на Вашем месте, не делал резких движений, капитан, — с мягкой улыбкой крайне спокойно говорит он. — Оружие на пол. Саша не двигается с места, и тогда лейтенант, багровая рожей, орёт: — Ты не поняла, блядь?! Оружие на пол, мордой к стене! — Хорошо, — тихо произносит Саша, примирительно поднимая руки, вынимает пистолет, будто собирается бросить, но, вместо этого, снимая с предохранителя, резко вскидывает. Они с Арефьевым жмут на спусковые крючки одновременно. Я успеваю, бросившись к лейтенанту, перехватить его руку. Денис бьёт по морде зазевавшегося Смирнова. Грохочут выстрелы, и мне не удаётся определить, чья пуля попадает в люстру. Та с грохотом обрушивается на пол. Я от души прописываю Арефьеву по ебалу, Саша добавляет носком сапога, и его табельное улетает к стене. Сашка спешит подхватить ствол, лейтенант подаётся вперёд, набрасывается на меня, и мы с ним кубарем летим через столешницу, снося салфетку и стоящую на ней вазу. Обрушиваемся на пол у входа в гардеробную, и мозг у меня отключается. Я пиздячу его по чему приходится, не чувствуя боли в разбитых казанках, не ощущая в себе сил остановиться. Кровь заливает ковёр, по которому мы катаемся, впитывается в доски пола, и в этот момент что-то происходит. На секунду в помещении становится очень тихо. Такое бывает за миг до чего-то. Резко оборачиваюсь на Дениса, Сашу и Серёжу. Смирнов, вывернувшись из захвата, прописывает Деньке в челюсть, одним ударом отправляет Сашу в угол и, подхватив оброненное оружие, направляет ствол просто ей в лицо. Я реагирую моментально, не зная, как долго способен держать адреналин. Сигаю через стол, хватаю Серёгу за ткань куртки, и, от души впечатав виском в дверной косяк, зажимаю руку, выворачивая. Он шипит, роняя пистолет, выпутывается из захвата и замахивается, но я ловлю кулак и бью основанием ладони в челюсть, в солнышко, по рëбрам, по роже, понимая по характерному треску, что сломал переносицу. Серый, совершив кувырок через стол, приземляется неподалёку от начинающего очухивается Арефьева. Я устало выдыхаю, поднимаю ствол и обхожу стол, останавливаясь напротив Серёги ровно в тот момент, когда он выпрямляется. Мы застываем на расстоянии вытянутой руки, глядя друг другу в глаза. — На колени, — приказываю я тихо, перехватывая пистолет удобнее. — Зорин, — улыбается Смирнов, обнажая перепачканные кровью зубы. — Прекращай. Ты не выстрелишь в меня. — Ты меня плохо знаешь, — крайне спокойно произношу я. — На колени, сука. Руки за голову. Если веришь в какого-нибудь бога — помолись. На дне глаз Смирнова проскальзывает что-то, отдалённо напоминающее страх, и, когда я уже готов нажать на спусковой крючок, даже не дожидаясь выполнения приказа, Деня накрывает моё предплечье ладонью, легко сжимая. — Миш, не надо, — говорит он тихо, комкая рукав куртки. — Хватит. Он того не стоит. — Ты не понимаешь, — качаю головой я, но руки всё-таки опускаю и возвращаю оружие подоспевшей Саше. — Я хочу видеть, как его мозги разлетятся по стенке. — Не хочешь, — убеждает Денис, легко сжимая моё плечо ладонью. — Ты хочешь справедливости. Ты не убийца. А они, — кивает на Арефьева и Смирнова он, — они — да. Они убийцы, — Саша хмурится, перехватывает пистолет удобнее и скользит взглядом по стенам; я чувствую, как в помещении становится намного холоднее, но ничего не говорю. — И они получат то, что заслужили. Не надо марать о них руки. Поверь мне, для них уготована гораздо худшая участь. Дверь комнаты за гардеробной с протяжным жалобным скрипом медленно открывается, впечатываясь ручкой в стену до осыпающейся штукатурки, и первой оттуда, в кровавом тумане, медленно заполняющем помещение, выходит девочка, которую мы с Денисом недавно нашли в лесу ещё живой. Только сейчас она другая — синяки на её теле кажутся светлее, само лицо отдаёт ненормальной синевой, и вся она чем-то напоминает сгусток света. Смирнов, в ужасе округляя глаза, сначала пятится, затем падает на жопу, а потом начинает креститься, когда за этой девушкой выходит ещё одна, и ещё, и ещё. Я отступаю на полшага и наблюдаю, как Саша смотрит по сторонам расширившимися глазами. Денис перехватывает меня за руку и переплетает наши пальцы, а девушки меж тем, взяв в кольцо Смирнова и Арефьева, медленно наступают. В какой-то момент они обступают убийц крайне тесно. От женского визга закладывает уши и дрожат стёкла в оконных рамах. Я рефлекторно зажмуриваюсь, а когда в следующую секунду распахиваю ресницы, призраки, сгребши их обоих, утаскивают в дальнюю комнату. Дверь за ними гулко захлопывается, отрезая пути к отступлению. — Помоги мне, — Деня приходит в себя первым, срывается в гардеробную и хватается за край комода. Я помогаю. Мы подпираем дверь и слышим, как там, за ней, орут Арефьев со Смирновым, что-то грохочет, свистит, звенит цепями и падает, но это совершенно не трогает меня. — Идём курить, — предлагает Денька, увлекая меня наружу за собой. Саша, прикрыв глаза, присаживается на диван, раскинув руки. Мы с Денисом выходим на лужайку дома, освещённую тусклым желтоватым светом луны, присаживаемся на поваленный тополь, и Власов закуривает. Я виском утыкаюсь в его плечо и прикрываю глаза. — Устал, — судя по голосу, Денис улыбается. — Очень тяжёлая ночь, — с дрожащим выдохом отзываюсь я, выпрямляюсь и стараюсь собрать расползающиеся мысли в кучу. — Почему ты не дал мне пристрелить его? — спрашиваю, немного помолчав, окровавленными пальцами забираю у Дениса сигарету, чувствуя, как фильтр липнет к коже, и делаю затяжку. — Решил, что так будет правильно, — пожимает плечами Деня, возвращает сигарету и затягивается. Ночь действительно оказывается очень длинной. Мы дожидаемся группу, «скорую», нас снова опрашивают и, уже под утро, Саша позволяет уйти. Стоя на холме, мы с Денисом курим и наблюдаем, как менты заталкивают в машины этот совершенно поседевший злополучный квартет. Я перевожу взгляд на сторожку и улыбаюсь, видя, как в тусклом лунном свете небольшие облачка золотистых искр тают в розовеющем небе над ней. — Спасибо, спасибо, Миша, — раздаются затихающие голоса над поляной. — Они ушли? — улыбается Денька. — Откуда знаешь? — я возвращаю ему улыбку. — По выражению твоего лица понял, — выдыхает он, отводя взгляд, и водружает на переносицу очки. — Да, Деня, — киваю, с облегчением выдыхая, чувствуя, как за рëберной клеткой перестает тянуть, — это финиш. Нам здесь больше делать нечего.