Эпилог

Солнце медленно поднимается над лесом, окрашивая снег нежным золотисто-лиловым светом. Гул «скорых», гомон ментов и врачей — всё остаётся далеко позади — за забором заброшенной фабрики. Мы с Денисом медленно идëм через пустошь, и ощущение какой-то незавершённости гнетëт меня. Чего-то не хватает. Убийцы арестованы, останки жертв будут переданы близким и нормально похоронены. Я сдержал слово, но картинка всё равно не собирается полностью. Не собирается — хоть ты тресни. Деня. Во всей этой ситуации Власов выбивается из стандартной цветовой гаммы. Я изначально знал, что с ним что-то не так, но понять, что именно, не удавалось вплоть до этой ночи. Теперь шестерёнки крутятся, выступы идеально встают в пазы, и у меня, наконец-то, случается прозрение. Кусочки смальты сами собираются, образуя цельную пёструю картинку. Делается дурно настолько, что кружится голова, и тошнота подкатывает к горлу. Как я мог быть таким непроходимым идиотом?! Смирнов и его Арефьев. Они странно переглянулись в свой визит ко мне, услышав о соседе. Вася и засыпанные снегом дорожки в саду. Менты в лесу. Чай у Марии Сергеевны. На столе было две чашки. И у Любаши тоже. Именно потому она смотрела на меня, как на душевнобольного. Никто. Никто, кроме меня, не видел Дениса. Из общей картинки выбивается только девочка в правлении. Но это потому, что дети до семи лет, априори, видят больше, чем любой взрослый. Выбивается Васька в крайний свой визит и Саша. Но это только потому, что Денис хотел, чтобы его увидели. — Ты не человек, — медленно произношу я на выдохе. — Имба, — глухо смеётся он, снимает очки и щелчком пальцев растворяет их в воздухе. — А я всё гадал: поймёшь или нет. Понял. Хвалю. Я только молча качаю головой, прикрывая глаза. Не люблю, когда мне врут. И то, что знаю правду, даже не забавляет.

*****

Снег постепенно заметает дорогу у посёлка и тропинки в лесу. Сосновые ветки гнутся под его тяжестью, склоняясь к земле. Деревья тихо поскрипывают под порывами ветра, гудящего в кронах. Вокруг тихо-тихо. Слышно только, как белки стрекочут в голых ветвях абрикосов, да где-то позади по железной дороге идут поезда. Мы идём вдоль посёлка, и я никак не могу привыкнуть к такому Денису. На нём нет привычных очков, он не по погоде одет в лёгкую чёрную рубашку и кожаную куртку нараспашку. От него веет чем-то другим, и теперь уже отчётливо. Единственное, что осталось прежним — запах одеколона и сигаретного дыма. Он вытаскивает из кармана чёрных джинсов помятую бесконечную пачку серого Винстона, выбивает сигарету и прикуривает, щелчком пальцев извлекая огонёк. — Ты так раньше не умел, — с улыбкой замечаю я. — Умел, — он тоже улыбается. — И ещё много чего умею. Просто не показывал тебе. И, думаю, не покажу. Не нужны тебе мои фокусы. — Ну, тогда хотя бы расскажи, — на выдохе прошу я и тоже закуриваю; снег под подошвами ботинок тихо поскрипывает. — Что ты не человек — я уже понял. Теперь хотелось бы понять, кто ты на самом деле. Призраки светятся иначе. Значит, ты — не он. — Нет, я не призрак, — Деня выдыхает струйку дыма в морозный воздух, ловит на ладонь пару снежинок — и они не тают. — Я не врал тебе. Помнишь, я говорил, что учусь? — Помню, — утвердительно киваю я. — Помнишь, говорил о сессии, о последнем экзамене? — продолжает Денис, невесело улыбаясь, стряхивает пепел, но тот исчезает, не падая на снег. — Ты — мой последний экзамен, Миш. Я демон. Во всяком случае, хотел им стать. — Ты должен был меня подтолкнуть. По твоей задумке, я должен был убить Смирнова и Арефьева, — с улыбкой озвучиваю очевидное. — Но не убил. Ты завалил экзамен. И куда теперь тебе? — Не знаю, — пожимает плечами Деня, выбрасывает окурок и, щëлкнув пальцами, растворяет в воздухе. — Но моё время в мире смертных заканчивается. Думаю, обратно в ад, потому что так прожил свою жизнь. — Ты всё-таки был человеком раньше? — решаю уточнить, потому что мерзкий осадок от понимания и ебучая боль за рёберной клеткой остаются. Чувствовать себя сумасшедшим неприятно. Особенно неприятно, когда кто-то ковыряется в твоей картотеке, меняя местами книги на пыльных полках и добавляя новые тома. — Я не врал тебе, Миш, — улыбается Денька устало и печально. — Не рисовал воспоминания, не играл с сознанием и памятью. Мы действительно дружили в детстве. А потом ты уехал. А я умер. Веночек из белых лилий на подъёме на мост — это мой. Я моргаю, морщусь и глубоко вдыхаю — и перед мысленным взором, как никогда четко, всплывает воспоминание. Вечером мы сидим у костра под абрикосом за домом. Сверчки стрекочут в высокой, влажной от росы траве. В огне костра тихо потрескивают ветки. От розового вина немного кружится голова, или, может, от запаха жасмина и чайных роз, цветущих у дома. Нам по семнадцать. Денис красивый до умопомрачения. Он светится так, как никто, никогда, на моей памяти, не светился. И я его так люблю — до одури, безгранично люблю. Но должен. Я должен сказать это. — День, я буду поступать летом, — произношу, отводя взгляд, подбрасываю веток в костёр и подливаю нам домашнего вина. — Я знаю, — улыбается он невесело. — Не только ты другой, но и я. Я всегда знаю всё наперёд. — Ты математик, — говорю я, закуривая. — Ты просчитываешь. — Нет, — тянет он, качая головой и продолжая невесело улыбаться. — Я знаю. А ты знаешь, что я сдохну без тебя? — День, не говори так, пожалуйста, — прошу, отпивая из своего стакана — и вино на губах горчит. — Ты будешь жить — со мной или без меня. — Знаешь что? — он протягивает руку, забирает сигарету из моих губ и делает затяжку. — Дай мне свой ножик, Миш. Я вынимаю из кармана джинсов небольшой складной нож, не задумываясь, и протягиваю ему. — Вот, что мы сделаем, — Денис со щелчком откидывает лезвие, зажимает в ладони, перехватывает рукоятку и морщится. — Моя кровь, — он пару раз сжимает кулак, и несколько капель падает в спорыш у ног. — Дай руку, — я протягиваю ладонь, другой рукой забираю сигарету из его губы и затягиваюсь. — Твоя кровь, — Денис оставляет длинный росчерк на моей левой ладони. — Наша кровь, — перехватывает меня за руку и переплетает пальцы. — Что бы ни случилось, я всегда буду с тобой — клянусь. Я всегда буду на твоей стороне — клянусь. От того, что говорю сейчас, я никогда не отрекусь — клянусь. Мотаю головой, выдыхаю и отбрасываю окурок. Вокруг январь заметает лесные тропинки снегом. — Я убил тебя, — больше спрашиваю, чем утверждаю. — Нет, — улыбается Денис. — Ты меня не убивал, Миш. Я сам себя убил. Дурная компания, неправильный выбор, алкоголь, наркотики, скорость — это всё уже в прошлом. Ты не виноват в том, что произошло со мной. Каждый человек свой выбор делает сам, и ответственность за последствия своего выбора он тоже должен нести сам. Именно потому я попаду в ад. Потому что так прожил свою жизнь. Или потому, что когда я умер, меня спросили, чего именно я хочу. Я сам не выбирал покой. Именно потому мне было предначертано стать демоном, но экзамен я не сдал. Стало быть, теперь мне одна дорога — в ад. — Я могу что-то сделать? — спрашиваю, протягивая руку и чувствуя, как шрам на ладони горит. — Нет, — улыбается Деня, перехватывая ладонь и переплетая пальцы. — Это мой выбор, последствия моего выбора — и мне достаточно мужества, чтобы нести за них ответственность самостоятельно. Ты можешь сделать что-то, — подумав, говорит он негромко. — Отпусти меня. Отпусти меня, Мишка. — Мне подарить тебе носок? — пытаюсь хохмить, но шутку явно не оценивают. — Боже, тринадцать лет прошло, — качает головой Денис, окидывая взглядом пустошь у обрыва, к которой мы постепенно приближаемся, — а ты всё такой же придурок, — он сжимает пальцы сильнее, выдыхает и отпускает. — Прощай, Миша. Ты слишком много на себя берёшь. Постарайся быть осторожнее, — раскидывает руки, щёлкает пальцами и исчезает в вихре изумрудно-черных искорок, а я так и остаюсь стоять на пустоши у колодца, слушая, как шуршит лес под порывами ветра, шелестит сухой снег и где-то вдалеке по рельсам идут поезда.

*****

Зима постепенно близится к концу. Снег тает. На деревьях у дома начинают набухать почки. Бабушка в переходе торгует мимозой. Жизнь возвращается в прежнее русло со своей спешкой, сроками и бешеным ритмом. На кануне дня Святого Валентина мы устраиваем корпоратив в офисе. Я присутствовать не хочу, но кто у меня спрашивает? Уже вечером, ближе к одиннадцати, решаю оставить машину на подземной парковке и не спеша возвращаюсь домой по шумным людным улицам, толком никого не замечая вокруг. Пусто. Все спешат куда-то — нарядные, весёлые, светящиеся. А мне пусто. Дениса нет — и его так пиздецки, так жёстко не хватает. Тринадцать лет было нормально. Пока не вспомнил. А теперь вспомнил — и так ломает, что хоть на стены лезь. Не Новый год, конечно, но я, замирая посреди людной улицы и запрокидывая голову к тëмному небу, подставляя лицо срывающимся снежинкам, мысленно загадываю желание. Мне хочется увидеть его хотя бы ещё один раз. Хоть раз — и я успокоюсь. Наверное. Парень в толпе задевает меня плечом, а после перехватывает левую руку — и словно током прошибает. Я поднимаю взгляд и вижу искорки на дне травянисто- зелёных, лучистых, малахитовых, нечеловеческих глаз. — Привет, Миша, — улыбается мне Денис. Он такой же, каким я его помню в нашу крайнюю встречу: на нём кожанка нараспашку, чёрная рубашка и такие же чёрные джинсы. Он опьяняюще пахнет свежестью и мандаринами, и улыбается так, что ямочки проступают на щеках. — Деня? — глухо выдыхаю я. — Что ты здесь делаешь? — Я поклялся всегда быть с тобой. Это меня и держит. Считай, мне дали второй шанс, — улыбается он, раскидывая огромные пушистые чёрные крылья с зеленоватым, каким-то бензиновым отливом на маховых перьях, — чтобы я мог доказать, что моё место только в аду. — Их вижу только я? — шепчу, косясь на спешащих по своим делам прохожих, протягиваю руку и осторожно касаюсь чёрно-зелëного пера. — Твои демоны тебя берегут, — пожимает плечами Деня и прячет крылья. — Кто же ещё, кроме тебя, может видеть их крылья, darling? — улыбается, сжимая мою ладонь, и тянет вперёд по оживлённой улице. — Пойдём, Зорин. Нам много работы предстоит, и уж я-то присмотрю за тобой, чтобы ты не вляпался в очередное дерьмо.