Зарисовка, в которой у Генри появляются дети, а Уильям много курит

— С ними все в порядке, — напряжение в воздухе такое, что слова остаются висеть, будто бы запутавшись в нитях. Уильям морщится и затягивается сильнее, пока не начинает горчить на языке. Генри меряет длинный больничный коридор шагами. От стены к стене. Иногда он останавливается рядом с открытым окном, забирает из чужих рук сигарету, затягивается и снова продолжает свой путь. Они здесь уже почти пять часов и вторую пачку сигарет. Она за дверьми уже больше двенадцати часов, а Генри дергается от каждого болезненного крика. Уильям отводит взгляд, не чувствуя никакого интереса. Ему скучно, а еще ему хочется прижать Генри к полу и сказать ему остыть. Успокоиться. Принять свою беспомощность и перестать мельтешить перед глазами. Но он не может себе этого позволит, только тушит сигарету о холодный камень подоконника, оставляя очередной серый след пепла. Он мажет пальцы, Уильям растирает серость по подушечкам, а потом об брюки, оставляя на светлой ткани след. Генри тормозит рядом, теперь четко выделяясь в обеденном свете. Он выглядит изможденным под стать жене, хотя его не пустили. Генри смотрит на него большими глазами, дышит быстро и рвано, Уильям находит его запястье свободной рукой, сжимает и слабо дергает вперед. Ему надо быть выразительным и убедительным сейчас: — Успокойся, — говорит он тем тоном, которым отчитывает провинившихся работников. Генри замирает. Его пульс под пальцами стучит. Генри сглатывает, но не пытается выдернуть руку из крепкой хватки. Он моргает рассеянно и поджимает губы так, что они становятся плохо нарисованной тонкой линией: — Я пытаюсь. — Они будут в порядке, ты же слышал, что все пройдет нормально. — Она так кричит, — миссис Эмили за больничными дверями совершает подвиг. Уильям не смотрит на них, но вспоминает, как несколько лет назад они сидели здесь же, когда его собственная жена привела Майкла в мир. Тогда на небе скопились тучи, нельзя было открыть окно, потому что подоконник бы залил дождь. — Ты же знаешь, — отвечает Уильям, хотя он сам не знает, что собирался сказать, но Генри ему кивает. Скачущий пульс на его запястье становится на пару ударов медленней, это уже результат получше, чем минуты назад. Он слабо улыбается, и бледная кожа становится золотистой от лучей солнца. Он точно что-то знает: — Я просто волнуюсь, — Генри забирает руку, Уильям не может ему сопротивляться. Сигарета обжигает пальцы, он слишком сильно отвлекся и совсем забыл про нее. Приходится еще одну затушить, получив порицательно покачивание головой. Генри на самом деле все равно, все его мысли крутятся вокруг жены: — А когда Майкл родился, — он медлит, а Уильям чувствует раздражение и лишнее разведение соплей. Ему не хочется отвечать на тот вопрос, который произнесет Генри. У того все во взгляде читается, в его блестящих чертовых глазах: — что ты почувствовал, когда взял его на руки? Ничего. Уильям сглатывает, но не отводит взгляд. Он не может позволить себе отвести взгляд, не может позволить себе сказать правду, потому что Генри охватит разочарование. Ему нельзя вредить Генри. Или он не хочет вредить Генри. Он не должен быть здесь. — Это было что-то… Он не успевает договорить, дверь открывается, а Генри подрывается с места, ему плевать на правила, ему плевать на больницу, ему плевать ровно на все в мире. Уильям чувствует неприятный укол, хмурится и широким шагом идет следом. Миссис Эмили улыбается, прижимает двоих к груди, а лицо Генри изображает такую нежность, с какой он не смотрит даже на их общее создание. Уильям подпирает плечом дверной косяк, чувствует слишком хорошо, что ему нельзя, но никак не может заставить себя уйти. — Привет, Чарли. Привет Сэмми, — воркует Генри над шевелящимися свертками. Уильям сглатывает привкус пепла. Он не часть этой семьи, его собственная ждет дома. Должна ждать дома. Он не хочет оставаться, он хочет прихватить Генри и вернуться в пиццерию. Или вернуться на час назад и продолжить стоять в коридоре. Он злится за собственные мысли. Очень слабо и неохотно. — Эй, — тихо зовет Генри. Тихо, но достаточно, чтобы Уильям услышал. Он услышал, как по первому зову поднял голову. Генри все еще светился мягким золотом, хотя солнце было на другой стороне: — хочешь посмотреть на них? Он хочет отказаться. Он качает головой, но улыбается ободряюще: — Ты еще не насмотрелся, — он почти готов плести про соблюдение санитарных условий, но Генри понятливо и почти благодарно кивает, улыбается ему так тепло, как улыбался всегда. И снова все его внимание уходит, семья важнее. Уильям хочет думать, что семья важнее. Он даже выходит в коридор и прикрывает за собой дверь, ему нужно к уже родному окну. Он хочет сказать, что своя семья важнее, но он остается ждать, пока покачивающийся Генри не выберется на свет, пока не прижмется плечом к плечу, сообщая: — Им нужно отдохнуть. Уильям понятливо кивает, у него нет сигарет, а руки в карманах, чтобы ногти оставили на ладонях красные полосы. Он толкает Генри к выходу, напоминает: — Тебе тоже не помешает.