Зарисовка, в которой Элизабет видит призраков, а Уильям с ними говорит

— Папа, — голос перекрикивает шум воды. Отражение в зеркале рассеянно мигает, свет отражается от очков, будто через их окуляры может что-нибудь поджечь. По рукам в сток течет вода. Он не понимает почему его опять застегают в ванной. — Пап, ты слышишь? — Элизабет не станет мяться, её голос звучит громче и ближе. Уильям не хочет прерываться, он хочет побыть в одиночестве, он хочет, чтобы отражение в зеркале перестало хранить в себе память о том, с чем он закончил несколько часов назад. Уходить из дома – нормально. Она же ушла. Она же оставила их только втроем, стоило потерять младшего из сыновей. Уильям слишком занят, чтобы злиться или расстраиваться. — Папа, — требовательно повторяет его дочь и тянет за ремень. Брызги воды попадают на рубаку. Уильяму хочется сказать ей прекратить. Пальцы врезаются в ладонь до боли, когда он сжимает кулак. Ему надо расслабиться и сосредоточиться. Хотя бы постараться. Элизабет громко сопит, выражая недовольство. Его покойный сын бы начал хлюпать носом через несколько минут. Уильям заставляет себя перестать пялиться в глаза своему отражению, ему мерещится недовольно поджатые губы. Собственную челюсть сводит. — Уже поздно, пап, — объясняет она. Уильям смотрит в большие глаза-блюдца, Элизабет сосредоточенно хмурится, напоминая только что забытое отражение. Он не хочет на это смотреть, он думает про то, что нож хранил в себе тепло его собственных пальцев, когда нужно было его оставить. Элизабет отпускает цепкую хватку и упирает руки в бока. На ней старая розовая пижама, Уильям пытается вспомнить, когда её купили. Вспоминает, что вместе с огромным плюшевым тигром. — Посиди со мной, — просит его дочь, Уильям машинально кивает, но не помнит, что когда-либо делал это. И не помнит, чтобы когда-то её детский звонкий голос звучал так тихо. Элизабет берет его за руку и не обращает внимания на холод и влагу. Уильям так не чувствует так тепла крови. Ноги плохо двигаются, ему нужно побыть в одиночестве. Чужая агония оседает не только на металле костюмов. Он кажется себя разваливающимся на части. Элизабет тащит его по коридору, ступая босыми ногами по линии света из ванной, потому что он не подумал выключить. Опустошённый дом спит, в нем закрыты почти все двери. Уильям думает, что живой из детей выключит свет, когда в очередной раз устроит побег под покровом ночи, будто об этом никто не знает. — Только не сюда, — командует Элизабет, а потом тыкает на пустующее место на кровати, а потом забирается сама, прячется под одеяло. Уильям смотрит на это, медленно моргает, но послушно обходит кровать и только тогда спрашивает: — Почему? — Там сидит мой друг, — она так в этом уверена, ему хочется рассмеяться, потому что богатое воображение и доверчивость обычно приводят детей к смерти. Просто поверь на слово желтому кролику и представь, сколько развлечений ждет тебя, если пойдешь с ним. Ему хочется рассмеяться, но выходит вялый короткий смешок. Элизабет пинается через одеяло и возмущается: — Эй, не смейся над ними. — Их несколько? Она отводит взгляд, подтягивает ноги к себе и хмурится. Светлые волосы лежат золотыми нитями на подушке, как у её матери. Уильям смотрит куда-то на белое постельное, ему кажется, что складок слишком много для одного человека. — Трое. Сонная артерия, вспоротая грудь, рассеченная широкой улыбкой шея. Он качает головой, ему кажется все это до ужаса нелепо. — Пап, — она снова тихо зовет, сворачивается на боку в комок, кутается теплее в одеяло. Уильям рефлекторно пересаживается ближе, издает вопросительное мычание вместо ответа. Он все думает про истекающие кровью тела, про сдавленные хрипы и костюмы. Элизабет шмыгает: — ты все еще меня любишь? Он не чувствует себя удивленным, дети иногда спрашивают глупости, остается только склониться и коснуться сухими губами лба, отодвинув золотистую челку, совсем недолго, а потом подтвердить: — Конечно. — Мои друзья говорят, что нет, пап. Почему? Они говорят, что ты плохой, ты ведь нет? — она цепляется за его руку, прижимает её к груди и не хочет отпускать. Уильям не шевелится, ему не нужно шевелиться. Элизабет тоже не хочет двигаться, она только моргает и смотрит, ей нужен ответ. — Ты же знаешь, я люблю тебя, — уверенно говорит он, Элизабет смаргивает зародившиеся в ней сомнения, сглатывает страх: — Почему они говорят, что ты плохой? — Может их обидели другие взрослые? — он протягивает свободную руку и касается светлой макушки. Элизабет тянется за касаниями, вытягивает шею, но руку так и не отпускает из хватки. Уильям смиряется с тем, что ему придется пройти этот разговор. Он продолжает: — может их напугали другие взрослые? Просто они были похожи на меня. Но ты ведь знаешь, я бы никогда не обидел тебя или твоих друзей. Она кивает. Быстро и бодро, где-то в глазах сверкает первая знакомая звезда, Уильям чувствует себя спокойнее. Элизабет сжимает его пальцы в своих: — Обещаешь? Пообещай им, что не обидишь их. Сейчас, они ждут. Уильям оглядывается, пытаясь не выразить раздражение. На мгновение это кажется ему важным. В любом случае это шанс успокоить дочь, а еще усыпать. Он смотрит на пустую детскую, смотрит на смятые простыни и старается сделать тяжелый вздох тихим: — Дети, — от торжественности собственного голоса почти что смешно, но он старается быть серьезным дальше: — я обещаю, что вам ничего не угрожает. И Элизабет тоже. Я не обижу вас. Элизабет улыбается. Впервые за прошедшие минуты искренне и довольно, как улыбалась всегда. Уильям смотрит на нее, а еще наконец может вытащить руку. — Они поверили? — Не очень, но они попытались. Я еще поговорю с ними, — обещает она, поворачиваясь на спину. Уильям знакомым движением откуда-то из его прошлой жизни подтыкает одеяло. Элизабет светит улыбкой от этого еще ярче: — они мне поверят еще обязательно. Будешь дружить вместе с нами? Он согласно кивает, будто вообще имеет другой выбор. И медленно поднимается на ноги. Кровать скрипит, а еще скрипят половицы, комната заполняется звуками и шорохами ночи. Уильям стучит пальцами по косяку возле выключателя. — Конечно мы будем, — обещает он Элизабет и её пустой комнате. Через щелчок выключателя свет гаснет.