Зарисовка, в которой Уильям и Генри вместе работают

Они немного сумасшедшие. Немного одержимые. Немного привязанные. Генри думает так, но никогда не решается озвучить, потому что тогда Уильям скажет, что он преувеличивает, а потом он согнется над расстеленными на полу чертежами, а потом его глаза снова загорятся, будто они вечная лампочка на вечном двигателе его безумно бьющегося сердца. Они выпивают на двоих уже четвертый кофейник, а время движется уже к третьему утру. Генри не помнит, когда они ложились спать в последний раз, но знает, что он еще не хочет спать. Уильям выглядит, будто он вообще никогда не спал и не собирался. Растрепанный и запутанный, двигающийся слишком резко в размеренном и вялотекущем временном потоке Генри. Он напоминает молнию среди серого грозового неба. — Не, ты только посмотри, — бормочет Уильям, вытаскивает из-за уха карандаш и сует его в рот, грызет дерево и добирается до графита. У него нет контроля над собственным телом, он путается в конечностях, Генри хочется его связать и прижать к себе, но Генри склоняется, рассматривает указанное место в чертеже, стирает пальцем след от соуса из сэндвича, потому что вместе с кофе они не забывали поесть. Уильям на мгновение темнеет взглядом, лицом, его пальцы нервно подрагивают, он стучит по бумаге, задумчиво хмурится и поднимает взгляд. Под серостью его зрачком разливается темнота космоса. Генри рефлекторно трет собственные мешки под глазами, потому что чувствует, что еще немного и они официально могут сдаваться в психушку. — Мы ошиблись, — бормочет Уильям, указывает на часть пружинного механизма, а потом чешет поломанным карандашом висок, трет переносицу, Генри сдвигается ближе, хмурится, но ничего не видит. Ему хочется сказать, что это не должно быть на людях. На самом деле не должно быть, почему они вообще возятся с возможностью снимать части с эндоскелета. А через мгновение смотрит на опущенную темную макушку и вспоминает собственное решение. Сколько бы новых эндоскелетов они не перебирали, Уильям все равно замирал с этим его трагичным выражением лица, с которым обычно хоронят близких. Генри осталось только повздыхать и притащить ему идею пружинных замков, а теперь разбираться с ними. Те все равно были опасными, но смесь восторга и какого-то тайного припрятанного ужаса в выражении лица Уильяма так зачаровывало, что Генри не мог сказать ему остановиться. Ему хотелось, чтоб наступило подходящее время для этого. — Ничего не вижу, — честно говорит он, Уильям поднимает растерянный взгляд. На уголке его губ след от кетчупа, его пальцы совсем беспорядочно перебирают листы, но он не пытается осуждать, только откидывается назад и врезается спиной в диван. Они присвоили себе гараж, потому что отец Генри позволил им его присвоить, пока у колледжа даже быть не могло территории для несчастных выпускников с идеей на будущее. Гаража им хватало за глаза, чтобы подняться на ноги. Генри хрустит позвоночником и зевает, а после протягивает Уильяму руку, хватка у него крепкая, не отцепить просто так, а еще сильная, пальцы каждый раз сжимают, будто в капкан. Генри тянет его наверх, Уильям шатается и прижимается к нему, плечом к груди. Генри не спрашивает и ничего не говорит, хотя мог бы припомнить то, что они обещали друг другу продержаться еще ночь без сна. Они иногда сдаются, во всяком случае на пару часов, пока порция кофеина не даст о себе знать, пока Уильям не вспомнит, что они не закончили. Он обязательно вспомнит, посопит только на плече несколько часов и потом обязательно подорвется, утянув Генри снова за собой.