Зарисовка, в которой Уильям отходит от ран, а Майкл переживает

Все его тело - хлюпающая открытая рана, сочащаяся кровью, причиняющая столько боли, сколько человек не может пережить. Уильям не уверен, что он остается человеком, но этой проблеме уже так много времени, что она перестала вызывать хоть какое-то волнение. Его больше заботит то, как медленно заросшие легкие слабо работают, ему все еще тяжело дышать, тяжело двигаться, даже глаза держать открытыми долго тяжело. Чертов костюм, чертово все. Уильям чувствует, как где-то под бинтами открывается один из будущих шрамов. Он проклят, это ощущение преследует его последние дни. Или это часы, ему сложно разбирать время, он не знает, сколько прошло. Даже собственное имя казалось далеким и забытым. Пришлось открыть глаза, чтобы не нагнать на себя больше паники. Он знал, что ненавидел неизвестность, знал, что неопределенность и отсутствие плана заставляли его напрягаться. И знал, что вокруг почему-то были только люди, которые не разделяли это с ним. То есть когда-то были. Он знал, что лежит на диване в гостиной, которая принадлежит ему, потому что находиться в спальне, которую делил с женщиной, которую когда-то любил стало выше его возможностей. Если исключить следы от пружин – костюм он помнил лучше, чем реальность, а еще точно знал, что остался жив только благодаря тому, что в этом костюме умирали другие – вены ныли и болели, покрылись черными пятнами синяков от неудачных игл. Второй хозяин этого дома был достаточно щедр, чтобы поделиться своей кровью. Он подумал, что должен найти того второго и сказать что-то, что может придумать в ответ на это. И на то, что тот нашел в нужное время, нашел раньше, чем та пародия на душу, которая была, покинула тело. Хотя ему казалось, что это было бы невозможно, ему бы не дали умереть так просто и глупо. Заставить рваную рану двигаться трудно, но он знает, что справлялся и не с таким. Все его тело горит изнутри и снаружи, оно воспалено и не должно продолжать двигаться и существовать, но оно, блять, продолжает, ему помогает сила, которая способна менять саму реальность, что говорить про сохранение жизни одного единственного человека. И не только его. У него была цель спасти еще кого-то, вроде дорогого и давно погибшего. Или он думал, что пытается ради этого, хотел убедить себя. Память и сознание слипается в один неприятный ком, который надувается в голове и давит изнутри на глазные яблоки. В коридоре темно, только на другом его конце горит тусклый свет. Он прижимается плечом к стене и двигается так быстро, как заплетающиеся ноги, как боль в ребрах и тяжелое дыхание только может ему позволить. Вперед, потому что там его ждет что-то. Или не очень ждет. — Уильям, — человек на кухне знаком до ужаса и похож до боли, а еще растерян и на мгновение в его глазах читается что-то похожее на ужас. Уильям точно знает это выражение, оно знакомо ему лучше, чем все другие, привычно и кажется правильным. То, что люди испытывают, когда видят его – ужас. Обычно это вызвано намеренно, он это помнит. Прижиматься к стене все еще больно, даже его плечи походы на искалеченный ад. Отражение зовут Майкл, у него теплые надежный руки, а еще тяжелая походка и глухой хриплый голос, когда он повторяет напуганное: — Отец. Уильям позволяет помочь себе, опирается на подставленные плечи, чувствуя, как рука бережно касается, придерживает, а еще настойчиво подталкивает в обратную сторону, возмущается над ухом: — Тебе нельзя вставать, зачем ты это сделал. Уильям не может и не хочет подбирать оправдание. Ему нужно было убедиться в том, что он жив, а еще что-то сказать, но его голова едва ли соображает после всего, он теряется в реальности слишком сильно, чтобы у него получилось что-то, кроме усталого: —Мне надо было, — и тяжелого выдоха после этого. Его легкие все еще не были готовы к таким нагрузкам. Майкл. Теплые руки принадлежат Майклу, Уильям называл его своим сыном, а потом чем-то большим. Но сейчас только морщится от боли, когда ему помогают опуститься обратно на диван. Майкл бормочет себе под нос еще что-то возмущенное и взволнованное. Уильям не хочет слушать это, ему нужно остановить пустую болтовню. И не остаться в одиночестве. Он не хочет оставаться в одиночестве сейчас, когда тело все еще горит, когда единственный запах, который он чувствует – запах кровь. Остается только крепко, как позволяют собранные силы, вцепиться в чужое запястье: — Побудь здесь. Майкл не спорит с ним, но руку выдирает из подрагивающих пальцев, обходит разложенный диван и тот скрипит под его весом. Тепло чувствуется сбоку через бинты, Уильям поворачивает голову, но вокруг теперь слишком темно, чтобы разглядеть что-то, кроме белой футболки и собственных бинтов. — Ну как, легче? — Майкл старается звучать недовольным, но в его голосе ничего, кроме усталости и сонливости. Уильям качает головой, силы на разговор почти закончились, ему даже не так важно знать, видел ли Майкл это движение. Тому тоже все равно, молчание для него – ответ, даже если своеобразный, даже если бесполезный. Майкл шевелится, поворачивается на бок, Уильям больше не чувствует его плечом, а видит только движение белой ткани футболки при дыхании. Где-то в сознании он помнит, что это когда-то была его собственная футболка. Там даже осталось старое пятно крови, хотя причину его появления он не мог вспомнить. — Что мы будем делать дальше? — Майкл спрашивает его так тихо, будто тот, кого нет рядом, может услышать это. Уильям чувствует, как теплые пальцы касаются шеи так, где нет следов от пружин. Майкл может придушить его прямо сейчас, может бросить легко и сбежать. Эта мысль рождается где-то в затылке и бьет по нему с такой силой, что хочется скулить. Майкл может сделать с ним, что угодно, у него сейчас есть силы и возможности. — На наших руках уже кровь, — он не совсем правду говорит. Он хочет сказать «ты уже убил моего сына», а может более мягкое «ты уже убил своего брата», он хочет вспомнить, сколько трупов уже спрятал, посчитать сколько убило то, чем стала Элизабет. Цифры не складываются, только сверлят мозг острыми болтами. Уильям думает, но Майкл перебивает его мысли: — Я не об этом, ты там чуть не уме- — Какая разница, — его это злит, он не хочет думать об этом, смерть перестает иметь хоть какое-то особое значение, когда знаешь, что остается после нее. Агония становится скорее проклятым даром, чем наказанием. В конце концов ему должны быть благодарны за это. — Большая блять, — Майкл рычит, двигается почти резко, когда его рука пропадает, он пытается сесть, но Уильям удивительно даже для себя оказывается быстрее, чтобы прижать его обратно к кровати, крепко удерживая за запястья. Тело под ним теплое, а сердце бьется быстрее, чем у напуганного зверька. Уильям дышит тяжело прежде чем заговорить еще раз: — Я не умру, — неправдоподобно, но он говорит так уверено, будто сам верит, мотает головой, потому что это все не то, он хочет сказать другое: — И с тобой ничего не случится, — он не обещает, он не может ничего обещать, но старается, чтобы это звучало именно так для Майкла. В конце концов тот нужен, почти как воздух. Уильям ослабляет хватку, опускается головой на чужую грудь, потому что медленно вытекающая кровь лишает его сил практически полностью. Майкл все еще напряженный, ему хочется сбежать, ему почти что физически необходимо сбежать. Уильям прислушивается к ударам его сердца, а, когда те становятся не такими частыми, заканчивает: — Ты последнее, что у меня есть, так что ничего не случится больше, — как будто всего уже случившегося не было достаточно, Майкл коснулся затылка, зарылся пальцами в волосы и замер, может набирался спокойствия, может усталость его взяла свое. Уильям выдохнул, чувствуя знакомый запах совсем рядом. Ему снова хотелось отключиться, желательно, пока он не сможет быть в сознании дольше пары часов.