Зарисовка, в которой Уильям учится заботиться о младшем сыне

Детям нужен контроль, но не все ему поддаются. Пытаться следить за Майклом – пустая трата времени, попытки контролировать Элизабет она воспримет, как личное оскорбление, Уильям уже поймал себя на том, что доверяет дочери достаточно, чтобы отпускать её продавать лимонад, оставлять в своем кабинете в пиццерии в одиночестве или в одиночестве дома. Младшему сыну присмотр нужен был, он почти просил об этом сам – не словами, но цепляясь пальцами за отцовскую штанину и смотря наверх большими влажными от подступающих слез глазами. Уильям приучил себя не отворачиваться в ответ, иногда ему удавалось опуститься на колено и попытаться ободряюще похлопать по плечу. Иногда это срабатывало даже лучше, чем должно было. Роберт все еще пялился грустными глазами, но реветь переставал. — Зайди и закрой дверь, — ему не нужно даже отрываться от развороченного плюшевого Фредбера, чтобы почувствовать на себе внимательный детский взгляд. Роб мнется в своей нерешительности у входа в кабинет-мастерскую-потому-что-генри-так-говорил-даже-если-генри-можно-не-слушать. Уильяму приходится на мгновение повернуть к нему голову, чтобы ребенок наконец зашевелился, он ведь мог стоять там долго и сверлить отцовскую работу взглядом. Приходится еще раз кивнуть ему на стол, чтобы Роберт наконец принял приглашение и пошевелился, разве только еще раз напомнить: — Дверь. Роб слушается, послушно хлопает дверью до выражения раздражения на отцовском лице, топает вперед, пока не останавливается рядом. Уильям все еще возится с настройкой камеры, Фредбер весело подмигивает им красными глазами в знак того, что механизм работает правильно. — Пап, — тянет гласные его сын, Уильяму приходится наконец уделить ему больше внимания, игрушка ложится на стол. Роберт закусывает нижнюю губу и чешет разодранный локоть. Синяков и ссадин у него даже больше, чем у старшего брата – слишком часто падает, слишком много плачет из-за этого: — а что ты делаешь? Уильям смотрит на игрушку на своем столе, вздыхает и вместо ответа усаживает сына на колени, чтобы тому было видно. Остались только маленькие детали. — Твоего нового друга, — говорит он, открывая ящик стола в поисках последних деталей. Иллюзионный диск, маленький и режущий пальцы, если неправильно его взять, а еще шумящий, если неправильно настроить. У Уильяма редко получается неправильно, он активирует диск и цепляет внутрь, недалеко от припрятанной в синтепоне рации – маленькая, но не позволяющая себя ничему приглушить. Проверенная уже и, как оказывается, вовремя. Роберт даже дышать перестает, пока Уильям возится с установкой диска, пока тот активируется (несколько секунд ожидания, чтобы звук стал слышим, будто он может допустить ошибку), чтобы скрыть очевидность камеры. Ему не нужно от диска много – защитить игрушку от окружающих, а наблюдение от Роберта. — Друга? — переспрашивает он, будто слышит слово впервые, Уильям только пожимает плечами и берется за отложенную в сторону иглу с ниткой, орудует так быстро, как может, в итоге выходит неровно, зато крепко и надежно. Ему придется объяснять, даже если это не очень хочется. Ребенок просто так не возьмет. Уильям кладет ему руку на плечо, а свободной разворачивает золотого мишку мордой и вздыхает устало в темный затылок: — Ты же знаешь Фредбера, он друг для всех в пиццерии, — собственный голос кажется заунывным, будто ему вслух приходится читать книгу, которую читать не хочет. Приходится притормозить, кашлянуть и постараться продолжить иначе, чтобы не потерять внимание зачарованно глядящего на игрушку Роба. Аниматроников из пиццерии он боится больше, чем боится высоты, змей и старшего брата. Но на этого медведя он смотрит ведь по-другому? — А это твой личный, — выходит уже приятно мягче, Уильям старается, как только умеет стараться, больше у него не выходит. Роберт протягивает руки, остается передать игрушку ему, сын прижимает медведя к груди и оборачивается к отцу. Его глаза опять блестят влагой, а еще светятся чем-то искряще-серым. Уильям почти изгибает бровь, пытаясь понять, что в этот раз было не так, но Роб обнимает его вместо слов, шмыгает носом в рубашку. Уильям ведь даже договорить не успел, ему остается только положить ладонь на подрагивающий темный затылок и закончить: — Он присмотрит за тобой. Роб шмыгает еще раз, комкает одежду в пальцах свободной руки, а когда отрывается наконец, Уильям смотрит на беззубую улыбку: — Спасибо, пап. Ему удается выдать согласное «ага», Роб пялится, моргает и опускает взгляд на золотую шерсть в своих руках. Уильям соображает дольше, чем должен, слишком уж обескураживают его резкие проявления нежности, приходится собираться, пока он ставит сына на пол: — Иди поиграй с ним, ваша мама не любит, когда вы приходите сюда, — он почти не кривит душой, когда-то валяющиеся в кабинете-мастерской детали могли им навредить. Или уставший от работы Уильям мог быть даже опаснее железа. Но была бы воля миссис Афтон, она бы перестала и мужа пускать сюда, утверждая, что он слишком много времени проводит за работой. Он оправдывался, что (иногда) это вся работа была на благо семьи.