Зарисовка, в которой Майкл дерется, а Уильям пытается быть отцом

— Да, мы проведем беседу. Да, я понимаю, насколько это серьезное нарушение. Поверьте мне, он прочувствует всю тяжесть своего поступка за эту неделю, — уверенный отцовский голос из-за двери кабинета ударял по ушам намного сильнее, чем тот вой, который поднял засранец, когда Майкл смог повалить его на пол. И даже когда кулаки болели от ударов по лицу, когда кожа медленно разошлась на костяшках, когда засранец попытался вырваться и ударить в ответ, едва ли проехавшись по скуле, но оставив за ссадиной от этого наливающийся болью синяк. Даже когда он извернулся и лягнул Майкла ногой по ребрам – новая футболка запечатлела на себе след грязной подошвы – не было так больно и громко, как хлопнувшая дверь кабинета директора, как тяжелая походка отца и строгий взгляд. Серые – как высокие скалы, как непромытое от старости старое серебро, как четвертак, как те, что Майкл каждый день видит в зеркале – глаза со следами усталости под ними, осматривающие внимательно и так, чтобы где-то в груди зародилось желание провалиться сквозь землю. А сразу под ним желание добавить кулакам еще несколько ссадин, но теперь об лицо отца. Чтобы перестал пялиться так, чтобы перестал молчать, пока вокруг них сгущается тишина и темнота школьного коридора. Майкл почувствовал, как хочет плюнуть кровью ему под ноги, заорать и может получить пару затрещин тяжелой рукой. Отец, пошел к черту. Уильям глубоко вдохнул, рубашка на нем была слегка смятая долгим сидением за столом, рукав сохранил след чернил ручки. Опять загнул один, а про второй забыл, слишком погрузившись в чертовы бумаги. С переездом, с новым филиалом работа давила его камнем к земле. Майкл думал, что точно это знает, что может видеть его насквозь, даже лучше, чем другие. — Идем, — сказал наконец Уильям, а после развернулся, даже не удостоив сына взглядом. Можно было отвернуться от него и уйти в другую сторону, сбежать и никогда не возвращаться домой. Но Майкл сглотнул кровь, текущую из его ноздри и пошел следом, чувствуя, что не может уйти дальше мыслей о побеге. Уильям не замечал его, но тянул за какой-то свой чертов невидимый поводок, затягивал ошейник так, что становилось сложно дышать. Майкл уставился на свои кроссовки, капли крови остались на его шнурках, слились с красной тканью, остались навсегда, потому что их невозможно будет отстирать. Он пытался, но пытался, но с прошлого раза след остался совсем близко к подошве. Они вышли на парковку под натянутое полотно серых туч. Уильям пригляделся к небу, задумчиво хмурясь, повел плечом и издал тихое болезненное шипение. Майкл следил за его действиями, будто бы это хоть немного могло бы сгладить напряжение. Но то только возросло, стоило им только забраться в машину. — Ремень, — он постукивал по рулю пальцами, Майкл послушно щелкнул пряжкой, раздумывая, что должен был сесть сзади, чтобы не мозолить глаза. Но он сел на привычное место, которое он выбил с трудом на поездке, когда мамы не было рядом. Уильям плавно тронулся. Вены на руках напряглись, он хрустнул пальцами. Майкл не мог оторвать взгляд, не мог отвернуть голову, а еще не мог ничего из себя выдавить, чувствуя застрявший в горле ком. Он не был ребенком, чтобы реветь, он вообще не собирался реветь. Ему не было больно или обидно, он чувствовал себя злым и напряженным. Ему хотелось заорать, вывернуть руль, хотелось, чтобы отец наконец что-нибудь сказал. Но он бросил на сына короткий взгляд и вздохнул еще раз так тяжело, будто пытался передать воздуху все скопившееся разочарование. Майкл невольно притих, отвернул голову к окну и сглотнул. — Куда мы? Они проехали поворот к дому, Уильям безразлично глянул в боковое окно и пожал плечами: — Меня выдернули с работы, я возвращаюсь. А ты, — красный позволили ему наконец задержать на Майкле взгляд, внимательный и тяжелый, он поморщился, наблюдая за краснеющим синяком, и продолжил: — а тебе не помешает аптечка и ланч. Ты ведь его пропустил, да? — Вроде того? Он еще раз шмыгнул носом и уставился на разбитые руки. Они болели, они действительно болели, когда волна адреналина спала. Уильям нажал на газ и продолжил, будто не слышал ничего больше: — Тебя отстранили на неделю, скажешь почему? — Ты же слышал, я разбил парню нос. — Я не слышал, что она говорила, — как будто ему действительно было все равно. Конечно, старший сын не был предметом обсуждения, который действительно мог его заинтересовать. Машина заскрипела шинами об асфальт парковки возле пиццерии, но выходить Уильям не собирался, только повернул ключ, глуша мотор: — Я хочу услышать от тебя, что ты сделал. — Я же сказал, разбил ему нос, он был…— пришлось задуматься. Майкл нахмурился, лицо больно кололо, нос перестал хлюпать кровью. Он пытался подобрать нужное слово, но все из них не понравились бы маме. Уильяму ведь должно было быть все равно? Или он должен был понять. В конце концов в этом случае дело касалось и его младшего сына. Может об этом никому больше знать было необязательно, в конце концов это Майкл мог его задирать: — мудаком. Ненавижу мудаков. А потом он почувствовал это. Отец сложил руки на руль и повернул голову полностью, улыбаясь. Будто бы одобрительно или снисходительно, даже если его глаза остались недвижимыми серыми пятнами. Холодными и слишком далекими. Майкл пытался не смотреть на них, пытался поверить его улыбке и даже решить, что она одобрительная. — Посидишь со мной до конца дня, я потом поговорю с твоей матерью. — Она и твоя жена, — тихо напомнил Майкл, Уильям согласно кивнул, улыбка на мгновение стала другой, когда он разве только выдохнул с легким смешком и кивнул на здание пиццерии: — вылезай. Больше Майкл не планировал ослушаться или сбежать. Ему уже некуда было бежать, только послушно тащиться за спиной, рассматривая темную ткань пиджака. В темнеющем небе Уильям смотрелся призрачным серым силуэтом. А в мягком свете кабинета, заваленного бумагой и запчастями разобранных аниматроников – он ведь не мог сидеть спокойно – когда усадил Майкла на старый потрепанный диван, который переезжал вместе с ним, напряженным и будто охваченным огнем. Включенная настольная лапка светила со спины, делая силуэт перед Майклом угольно черным с пляшущими в волосах горящими переливами. Он стоял рядом, сжимая протянутую руку грубыми пальцами, Майкл старался не шипеть от боли, пока с его костяшек стирали кровь. Он не дал обработать лицо, только позволил перевязать руки тонким слоем, только прикрыть свежие ссадины от возможной заразы. — Голоден? Если да, найди Генри, вряд ли он занят чем-то, попросись с ним на кухню, но не ходи в зал, — Уильям отстранился, вернулся за стол, будто бы и не уходил никуда. Дождь наконец забарабанил по стеклу, Майкл отвернулся туда, рассматривая текущие вниз капли, только краем глаза выхватывая склонившийся к журналам силуэт отца. Пришлось покачать головой, а потом осознать, что это будет видно и добавить: — Не особо. Можно я здесь посижу? Вместо ответа Уильям поднял голову. Свет настольной лампы отражался в очках, он от этого хмурился, а может только от собственных мыслей. В любом случае Майкл рассмотрел согласный, может растерянный, кивок, позволивший ему выдохнуть.