Зарисовка, в которой Генри много говорит, а Уильям вынужден слушать

— Не двигайся, — он закрывает защелку на двери, хотя и без этого прекрасно знает, что Майкл не собирается им мешать. Майкл вообще сторонится своего отца с тех пор, как тот снова стал отдаленно напоминать человека и начал приходить в себя, даже если в «себя» стало ужасно расплывчатым понятием. Уильям себя не напоминал, а еще едва ли помнил. Может он едва ли помнил кого-то из присутствующих, но тогда в этом не было бы никакого смысла. Генри старался верить исключительно тем моментам, когда в его глазах блестело металлом узнавание. В его поисках пришлось остановиться совсем рядом с диваном. Они скрыли обивку простынями, когда поняли, что не способны остановить все кровотечения. Уильям медленно покрывал все бинты, в которые был замотан так, что были видны только глаза. Все равно здоровых участков кожи у него не осталось. Генри осторожно толкнул коленом подлокотник, чтоб на него обратили внимание, Уильям открыл глаза, медленно моргнул и уставился. Несколько мгновений у них ушло, чтобы внимательно изучить друг друга, будто не было многих лет сотрудничества, тесной дружбы и взаимной выплескивающейся в этот мир ненависти, разгоревшейся от древней искры. Генри поджал губы и медленно опустился на пол, прижимаясь спиной к дивану. Уильям выдохнул где-то над головой, слишком резко. Заскрипел диван, Генри не хотел оборачиваться, только повторил так сухо, как ему только удалось: — Я сказал тебе не двигаться. Диван еще раз скрипнул, сопение стало напряженным, но он перестал двигаться. Генри медленно выдохнул, напоминая себе, что ему некуда спешить, он может сидеть здесь, сколько угодно. Уильям тоже, но у него нет права голоса. И не будет больше даже после его смерти. Мир, Генри, да хоть сам господь бог позаботятся об этом. — Давай посчитаем, — он прижался спиной к мягкой обивке. Уильям тяжело сглотнул в ожидании, но от разговоров, от роли пассивной аудитории, он все равно не мог скрыться. Генри не знал, куда деть руки, хотя казался себе мгновение назад серьезным и собранным. Он вздохнул и сцепил пальцы в замок стискивая так, что кожа натянулась и от резких движений стала слишком горячей: — Ты убил мою дочь, твоя умерла из-за той твари, что ты сделал, а потом сама начала забирать жизни. Они тоже на твоих руках. Он замолчал, ожидая реакции, но Уильям все еще только хрипло дышал, не пытаясь откреститься от этого, хотя мог бы, все равно Генри готовился к этому, готовился осадить, а не получить смиренную тишину. По крайней мере она звучала смиренной. Пришлось вздохнуть и продолжить: — Сколько детей еще, их ведь было больше, чем пятеро. Твоя жена. Майкл, то, во что он превратился… Знаешь, он предлагает придушить тебя подушкой, каждый раз, когда ты засыпаешь. Краем глаза он заметил, как медленно движется перевязанная рука. К шее или плечу, Уильям так сосредоточился на этом движении, что оно получилось плавным, даже если его пальцы дрожали. Генри не повернул голову, хотя очень хотелось, только сглотнул и заставил себя продолжить, чувствуя, как голос становится глухим и усталым. — Хотел бы я сказать, что это от ненависти к тебе. Хотел бы сказать, что я тоже ненавижу тебя. Но это было бы ложью, Уильям. Я пытался, я даже ненавидел тебя, можешь гордиться собой, я точно знаю, что именно ты чувствовал все это время. Ты ведь этого хотел, да, когда убил её? Генри почувствовал, как готов перейти на крик, но сдержал себя вовремя и его плечи напряглись, а руки сжались покрепче. То, что они сожгли давно перестало быть Чарли. Даже не напоминало её. Он все еще видел обгорающее железо. Ему все еще иногда снилось мертвое тело дочери, одиноко лежащее на асфальте, навсегда лишенное жизни. И изодранная душа, навсегда лишенная покоя. Они хотя бы попытались спасти её. — Не смей прикасаться ко мне, Уильям, — наконец вырвалось вместо продолжения сбивчивого монолога. Протянутая рука все еще была рядом. Он был слишком слаб, чтобы действительно напасть. Генри вернулся к приказному тону: — опусти руку. Белая тень бинтов на мгновение замерла в воздухе, а потом все ж опустилась на диван, только задевая ткань рубашки кончиками пальцев. Генри раздраженно дернул плечом. Он пытался быть раздраженным, он пытался быть напряженным, пытался не дать понять, что мог бы позволить это. Уильям издал болезненный стон, но двигаться перестал, Генри отодвинулся в сторону, прижимаясь теперь к подлокотнику. — Ремнант это не только боль и злость, ты ведь отлично это знаешь, да? Как мы поняли, жалость тоже отлично работает. Я пытался тебя ненавидеть, но жалость – все, что я могу почувствовать к тебе. Она пропитала здесь все, только из-за нее ты все еще живешь, твое тело даже пытается регенерировать. И каково это? Тишина стала будто бы гуще, Уильям даже дышать перестал, Генри чувствовал только, как его взгляд сверлит дыру в затылке. Сдержать короткого смешка не удалось, это действительно было почти забавно. — Ты восстановишься, не полностью, этого никогда не сможет произойти, но я позабочусь, чтобы ты мог стоять. И мы сдадим тебя полиции, ты должен понести наказание по всем человеческим законам. А когда ты умрешь, то будешь проведешь всю оставшуюся вечность в адском котле. Мы так решили. Нравится расклад? А ты ничего с ним не сможешь сделать. Он медленно поднялся на ноги, чувствуя покалывание, как белый шум на сломанном телевизоре. Уильям смотрел, не отрываясь. Генри попытался уловить в нем гнев или сожаление, но так и не понял, с чем именно столкнулся. Сколько лет назад он вообще перестал понимать Уильяма. — Не пытайся умереть, если вдруг подумал об этом. Тебя слишком жаль, чтобы позволить тебе такой простой исход. Походка вышла нетвердой, а хлопок дверью в этот раз слишком громкий. Генри прижался к ней спиной и медленно сполз на пол, только покачав головой в ответ на немой вопрос высунувшегося в коридор Майкла.