Зарисовка, в которой утро наступает слишком рано

Было слишком рано даже для его подъема, но сон был ужасно пугающий и после такого засыпать обратно не хотелось, а он уже услышал, как включился свет в коридоре, а потом раздались тяжелые шаги. У отца всегда была громкая походка, а мама по утрам давала ему подзатыльник газетой за то, что он так рано поднялся. Роберту тоже нравилось утро, но ему нравилось утро воскресенья, когда на завтрак готовили вафли. А если дома оставался только папа, то он разрешал есть их в гостиной перед телевизором, только наказывал не рассказывать никому. Роберт потер глаза и шлепнулся голыми ступнями об пол, прихватив с собой валяющегося на подушке Фредбера. Медвежонок смотрел на него большими черными глазами и приветливо улыбался, встречая начало нового дня, даже если оно было слишком ранним даже для них. Мама говорила, что её младший сын – ужасный жаворонок. А потом добавляла, что Майклу стоило бы этому тоже поучиться. Дверь тихо скрипнула и открылась. Свет на втором этаже был слишком ярким для только открывшихся глаз, Фредбер тащился по полу, потому что перехватывать его в руки Роб не хотел. Он был больше занят тем, чтобы не запутаться в сползающих пижамных штанах – наследство от старшего брата, потому что тот был уже взрослым, а звезды на одежде еще не выцвели. Свет в открытой двери ванной был еще ярче, Роберт шмыгнул носом и потопал на него, точно зная, с кем именно там столкнется. Мама всегда звала отца по имени. Майкл тоже, но родители говорили, что он не должен. Роберт подумал, что он вырастет еще и тоже сможет говорить «Уильям», это ведь можно было другим взрослым. К которым он был готов спешить так, что стоял практически одетый перед зеркалом в ванной. Только галстука, пиджака и носков не хватало. Роберт моргнул, рассматривая высокую – если бы его попросили, он мог бы достать звезду с неба или свернуть небоскреб и положить в карман – фигуру. Отец счищал с лица нанесенную пену для бритья, резко и быстро, а еще той бритвой, к которой мама запрещала приближаться, а еще жаловалась на опасность лезвия и старомодность способа. Только движения именно ей все равно были завораживающими. Роберт забыл, что хотел поздороваться, наблюдая, как длинные узловатые пальцы перехватывают бритву прямо у лезвия, как она скользит по коже, счищая появившуюся за несколько дней щетину. Он знал, что подрастет, как Майкл, и ему тоже надо будет бриться. И знал, что попросит отца научить так же. От шеи к подбородку, по щекам и осторожно, как делает тот, кто повторял одни движения сотни раз. Слой пены за слоем, двигаясь от одной стороны лица к другой. Медитативно. Роберт видел, как дрогнул отцовский кадык, когда он выдохнул. И это движение среди прочих показалось таким резким, что он невольно дернулся, осознавая, что практически так, стоя в коридоре, и уснул. Фредбер выпал из ослабевших пальцев с глухим стуком пластиковых глаз об пол. Отец замер, остановил бритву под подбородком и не двигался несколько секунд, только его грудная клетка медленно поднималась, когда он дышал. — Черт, Роб, — он опустил бритву в раковину и потянулся к полотенцу, чтобы стереть остатки пены с лица, а через мгновение обернулся. Бритва рассекла кожу там, где остановилась. Отец развернулся и сделал шаг ближе. Роберт отшатнулся невольно и заметил, как выражение чужого лица становится заметно недовольным. — Тебе еще рано, мог бы спать, — в голосе не прозвучало осуждения, он говорил скорее, будто пытался усыпить обратно, Роберт отступил еще на шаг, отцу пришлось приблизиться. — Пап…— он не мог подобрать слов, а еще не мог определиться, что хочет сказать сначала. Кровь из пореза сочилась – яркая в желтом свете ламп, а еще быстрая – по шее, забираясь в поры кожи, огибая острый изгиб. Она попадала на рубашку, пропитывая своим оттенком белую ткань, смятую от движений. Отец опустился на колено, чтобы Роб лучше мог видеть его глаза. Далеко от сонных, как у человека, проснувшегося недавно. Он не хотел замечать, насколько темный оттенок приобретают недавно залегшие синяки под чужими глазами. Так сильно не хотел, что почти отшатнулся, но крепкая рука вовремя легла на плечо. Роберт сглотнул. Отец смотрел куда-то на переносицу, строго, будто действительно собирался ругаться из-за такой мелочи. — Пап, — протянул Роберт еще раз и жестом попытался указать на свою шею. Кровь текла, но будто бы совершенно не ощущалась. Порез был широкий, открытый и слишком яркий на коже, но отец едва ли замечал его. — Пап, там кровь, —Роберт сглотнул, почти чувствуя, что готов разрыдаться. Отец только моргнул и нахмурился, будто только сейчас начиная осознавать, что именно ему говорят и что происходит. Выражение его лица стало непонимающим всего на мгновение, а после вернулось к обычному состоянию. — Мелочи, просто порезался. У тебя есть время, но если не хочешь, я сделаю нам завтрак, — отец отпустил плечо, потянулся к подбородку, пытаясь стереть с него кровь, но только размазывая её сильнее и пачкая руки. Он выругался себе под нос и посмотрел на Роберта, покачав головой: — Ты этого не слышал. — Не слышал, — он невольно заулыбался в ответ, наконец узнавая отцовский тон. Кровь все еще текла, все еще заливала рубашку, но теперь увеличила масштаб, будто собираясь залить все. — Иди вниз, я разберусь с этим сначала и сделаю тосты, идет? — отец – снова выпрямившийся и высоки – разглядывал собственные пальцы, будто впервые видел их. Роберт не хотел думать об этом, он хотел думать про плавящийся на хлебе сыр и про то, что папа делает лучшие тосты. Не про кровь.