Зарисовка, в которой Уильям пытается читать инструкцию к жизни

У него не получилось создавать. То есть получилось, но это не всегда помогало избавиться от гнетущего чувства где-то глубоко внутри. Того самого, которое иногда сжимало ребра, будто это был пластик, заставляло сердце пищать, как резиновую игрушку. Его природу Уильям так и не понял, как и не нашел причин его появления, оно просто всегда было с ним, а еще изредка шептало на ухо то, что люди не должны думать, слышать и говорить. Он и пытался не думать и не слушать, потому что не говорить отлично получалось. У него не получилось создавать. Все, что проходило через его руки становилось уродливым и пугающим. Оно заполнялось изнутри поводами и сложными конструкциями, которые причиняли больше боли, даже если не были рассчитаны на это. Они исправлялись раньше чужими руками, потому что Генри действительно мог чинить и строить. Он знал, как облегчить костюм, разжать ребра, он много чего знал, а Уильям отчаянно мечтал возненавидеть в нем это. Получалось у него скверно, но последнее время у него вообще все шло скверно, так что удивляться было нечем. Ему везло только в том, что рядом не было зеркала, а еще тому, что лицо все еще было скрыто от мира Желтым кроликом. Костюм заставлял действовать осторожно, костюм лишал его подвижности и заставлял мышцы рваться, а потом долго ныть. Но он не избавлялся от лишней тяжести на плечах, пока не заканчивал. У него не получилось создавать, но разрушение выходило так идеально, как может получиться разрушение. Уильям Афтон отлично умел уничтожать. Ненужные вещи, старые костюмы, человеческие тела, собственную жизнь. Он понял это в тот момент, когда Чарли перестала дергаться в своей агонии на грязном асфальте. Кровь заливала все вокруг и смешивалась с первыми дождевыми каплями. Он был слабо подготовлен, а еще был где-то не совсем на месте, перед глазами все смазывалось, будто очки перестали служить ему. Второй раз осознание было легче, а действие проще. Будто бы именно это было прописано в его инструкции к существованию, которую выдали при рождении. Всем ведь выдавали, а они разворачивали и читали, будто уже умели читать. Уильям смотрел на странные символы и делал вид, что он тоже читает, а потом отмалчивался, потому что когда-то ему говорили, что так можно сойти за умного. А потом говорили, что ему не надо притворяться умным. Смерть лежала перед ним на расстеленной клеенке, пока Уильям очищал стащенный с пожарного щита топор. Пиццерии было плевать на пожарную безопасность, он мог одолжить это временно. Смерть разрубленная на части, следила за ним стеклянными глазами. Но Уильям боялся её только тогда, когда крепкая хватка сжимала его собственное горло. Он не боялся взглядов и разговоров. Он подумал, что приносит ей жертву за все. Маленькую и беззащитную, с отрубленными конечностями, потому что он не собирался повторять аниматроника полностью, ему нужен был только основной корпус, чтобы кровь не стала сочиться по высунутым рукам через шерсть. Будущий медведь смотрел на него с немым испугом, он будто бы так ничего и не понял, когда позвавший его друг вытащил нож. И не понял, когда не смог дышать, когда хрипел и пытался остановить хлещущую из горла кровь. Чарли вот дергалась намного дольше, в этот раз Уильям даже не почувствовал скуку. Только что-то тошнотворное где-то в желудке, не от зрелища, а от неприятного осознания, что это действительно получается у него лучше всего.