Зарисовка, в которой Генри пытается дозвониться, но Уильям не берет трубку

— Можете оставить сообщение после звукового сигнала. Уильям не дергается, он считает себя слишком занятым, чтобы обращать на это внимание. Нудящий телефонный звонок прерывается, оглушающий противный писк разносится по кабинету – последней комнате в доме, в которой Уильяма никто не трогает – а потом наступает тишина, нарушаемая только потрескиванием паяльника и чужим дыханием. Звонивший так и не положил трубку, остался дышать вместо сообщения. Уильям рассеянно крутит в руках искалеченный иллюзионный диск, он развалился на части, когда плюшевая игрушка выпала из ослабевших пальцев его сына, а еще через мгновение он вымок в крови, стекающей из медвежьей пасти. Кровь просочилась сквозь мех, сделала синтепух свалявшимся и тяжёлым, а теперь медленно вытекала обратно, оставляя красное пятно на старом кожаном диване. Уильям выпотрошил медведя и швырнул, когда смог извлечь все то, что туда поместил. Камера не мигала ему, рация не хотела слушаться. Сколько всего кровь портила. — Привет, — наконец раздалось из трубки. Генри звучал устало и совсем немного раздраженно. Уильям поднял голову, его рука дрогнула и паяльник почти что врезался в ногтевую пластину. Он все еще отлично контролировал себя. Генри прокашлялся и продолжил: — я знаю, что ты это услышишь. Или не услышишь, то есть я не знаю это точно. Уильям тихо хмыкнул, где-то в груди шевелится теплое. Пальцы горят и покалывают, телефон совсем рядом с ним. Он старается сосредоточиться, молчание между ними никогда не бывало напряженным. Молчание для них становилось частью обыденности, но сейчас оно готово было разорвать кожу уродливыми волдырями. Медведь на диване истекал кровью, за закрытой вяло продолжала течь жизнь. У Генри на фоне журчала вода. Уильям подумал, как он сидит в гостиной, пока его жена моет посуду. Картинка осталась на сетчатке яркой, как весело-желтая кружка генри, как его клетчатая рубашка оттенка свежескошенной травы. Он всегда сидел, закинув ногу на ногу, если рядом не возился кто-то из детей. Сидел, прижимая телефон плечом к уху, потому что предпочитал давать рукам свободу. Ему пришлось заставить себя вернуться к попытке исправить микросхему. Провальной и изначально бесполезной, но идея выходить из кабинета и смотреть в глаза тем, кто еще оставался семьей, хотелось намного меньше. Так он был занят. Он и без этого знал, что оставшиеся дети впервые за все годы проводят время вдвоем, будто они действительно близки, будто все их различия, которые обычно важны, перестали иметь значения. Девочки не играют со взрослыми глупыми мальчишками. Старшие братья не возятся на чаепитии с сестрами. — Ноя знаю, что ты пытаешься закрыться от всех, верно? Думаешь, что так тебе и другим будет легче справиться, ты ведь думаешь, что прячешься во благо, — Генри говорит так, будто знает, что именно говорит. Так, будто он Уильяма знает на все сто. Хочется поднять трубку и заорать на него, хочется убедить его, что Уильям прячется только чтобы не сделать еще хуже. Он может, у него есть сотня способов и каждый из них он узнал случайно. Он может сжать кулаки и перекрыть раны на сердцах своей семьи физическими. Он может выйти и продолжить жить так, будто ничего не произошло, не меняясь в лице и не отклоняясь от привычной линии поведения. Он может сделать это так легко, что остаток совести, загнанный в самый угол, между позвоночником и двумя ребрами, начнет сверлить кость. — Но ты не должен это делать, Билл, — Генри зовет так, как не звал много лет. Уильям презрительно кривится, кровь из прокушенный давно щеки заливается ему в глотку. Генри прокашливается, он старается звучать бодро или ровно наоборот. Уильяму хочется оставить на стене кровавый след своих костяшек. Генри глубоко вздыхает: — Ты не должен прятаться, если что-то чувствуешь, ты ведь можешь рассказать о том, что именно, — Генри, кажется, просит. Как будто знает, что его слушают. Уильям хочет сломать стол, превратить его в гору щепок голыми руками, а потом все это сжечь. Он не должен, ему порют чушь прямо в уши. Он не должен, кому-то приходится всегда быть в порядке. Кто-то – это Уильям. Генри медлит, его дыхание становится тяжелым, Уильям слышит, как он сглатывает, а еще думает, как дергается кадык от этого. Генри пьет и это тоже слышно, две ложки сахара и лимон, потому что у него дома всегда есть несколько. — Ты не расскажешь, о чем я, но ты можешь просто не закрываться, то есть, ты ведь понял да? Уильям рефлекторно качает головой. Ему хочется снова сосредоточиться, а еще хочется вернуться на пару минут назад и сбросить звонок, а потом следующие, потому что Генри волнуется и потому что он настойчивый и остается разве только уважать это в нем. Он снова прокашливается, Уильям думает, что друг слишком сильно волнуется, а это – показатель. У него остается на лбу темная складка, потому что не получается перестать хмуриться. А от нее сквозь кости прямо в мозг просачивается неприятная бол. Уильям трет переносицу, лоб и чуть не падает головой на стол. Его пальцы жжет, а иллюзионный диск становится еще более безнадежно испорченным. Медведь мертв, мертв его сын, мертвы пружинные костюмы, потому что это печать о запрете на эксплуатацию. И все это написано на единственном листе – заключении о смерти. — Ты можешь не говорить, — продолжает пытаться объяснить Генри, он шуршит одеждой, потому что много двигается Уильям думает, что он сбивает наброшенное на кресло покрывало. Он помнит дом Генри лучше, чем свой собственный, а тот продолжает: — ты можешь просто быть рядом, так бывает легче. Уильям закатывает глаза, ему почему-то тоскливо до желания что-то сломать, но он цепляется за собственную рубашку, комкает в пальцах, будто через мгновение его сердце перестанет быть таким ритмичным и замрет. Он не хочет умирать, но особенно он не хочет умирать так. — Я не это хотел сказать. Просто, все волнуются, я хотел тебе об этом напомнить, — Генри вздыхает последний раз так трагично, как у него только может получиться. Уильям подпирает висок кулаком, скребет ногтями столешницу. — Я позвоню еще, — говорит ему Генри, он шуршит все громче, а потом под его ногами скрипит пол – видимо, поднялся со своего дивана. Уильяму кажется звон ложки о желтые бока кружки, а потом его оглушают гудки. Трубка положена, только тогда подрагивающие пальцы тянутся к ней. Гудки становятся совсем громкими и теперь сверлит ему мозг через ушной канал. Уильям говорит слишком поздно, а еще совершенно бесполезно, он говорит с пустотой своим усталым и обреченным: — Привет.