Зарисовка, в которой Уильям Афтон проигрывает

В среднем в человеке около пяти литров крови. Уильям кашляет втором. Кровь течет изо рта алыми сгустками, толкается в горле, он не может нормально вдохнуть, легкие заполняются кровью и выталкивают её на когда-то золотистый мех костюма. Десяток минут назад его вывернуло желчью – последним, что было в разорванном желудке – вместе с кровью, но привкус сохранился до сих пор, как и ощущение разодранного горла. В человеческом теле 206 костей. Уильям не может пошевелиться, чтобы не почувствовать, как под напором штырей сломается очередная. У него нет ничего целого, он разбит и разломан на мелкие осколки. Его кости врезаются в плоть, а их осколки разлетаются, продолжая рвать и без них успешно поврежденные мышцы. Он не может сдвинуться, даже пальцем пошевелить, потому что все фаланги на его пальцах изломаны и выгнуты в неестественных направлениях. Если б он снял лапу-перчатку, то его бы снова вырвало от открывшегося зрелища. Но он ничего не мог с себя снять. Он даже подняться для этого не смог бы. Ноги сводили его сума каким-то новым совершенно особенным уровнем боли от бедер до кончиков пальцев, он не мог сидеть, он не смог бы даже лежать, если бы окончательно сполз на пол, про полностью вертикальное положение говорить было совершенно глупо. В теле человека 640 скелетных мышц, а всего их до 850. Прикрепленные к костям, запускающие любой процесс движения. Уильям не может посчитать, сколько у него мышц осталось в целости, но почему-то знает, что меньше, чем изуродованных пальцах на обеих руках. Желтый кролик уже убил его. Может в тот самый день, когда Уильям коснулся его, полностью готового и сияющего. А может, когда в поле зрения в самый неподходящий момент попал нож. А может когда старый знакомый костюм показался ему лучшим местом. Выпущенные души, брошенные дети, которые не были больше привязанными к своим гниющим телам гнали его все дальше и дальше, желая выпотрошить, отомстить, они хотели уничтожения, а Уильям мог рассчитывать только на одно спасение. И оно успешно подвело. Раньше – думает Уильям – людей обливали горячей смолой и обсыпали перьями. Смола оставляла ожоги на коже, уродовала навсегда, а перья позорили. Чертов британский флот с его выходками. Обесчещенных выбрасывали на берег во время ближайшей высадки. Уильям не был облит смолой, но точно был опозорен и сравнен с животным, разница была лишь в том, что он это наказание выбрал сам. И не на секунду не переставал жалеть о том проклятом мгновении, когда его собственный пот смешался с водой, сочащейся в потолочные щели. Пружинный механизм знакомо щелкнул. Теперь с него самого капало, разве только кровью и в расползающуюся темную жидкость. Три литра. Он терял кровь стремительно и вообще не должен был все еще находиться в сознании, но он находился. Может дело было в ублюдках, малолетних противных ублюдках, которые желали насладиться болью своего палача. Если бы он мог, убил бы каждого из них снова. Но он не мог. Он больше вообще ничего не мог. Хотелось спать. Так сильно хотелось спать, что мысль «если заснешь – не проснешься» стала отходить далеко на второй план. Уильям вцепился зубами во внутреннюю сторону щеки. Он был обречен, но он ненавидел это. Он не хотел. Смерть скребла уродливыми стальными пальцами его переломанные ребра, давила на легкие, опадающие порванным мешком. Уильям Афтон не мог ничего ей сделать в ответ. Смерть смотрела сверкающими парами глаз из темноты. Души пялились на него, а через мгновение прятались, стоило только попытаться посмотреть в ответ. Они скакали на периферии зрения, любопытны и от того еще больше мерзкие. Он совсем немного чувствовал обиду, будто они не должны были желать отмщения. Ему хочется спать, будто можно будет проснуться и все это закончиться. Ему так невозможно сильно хочется спать, что веки перестают нервно дергаться. Его сердце сжимается, болезненно и паникующе, а разжимается медленно, гоняя остатки крови, чтобы несколько мгновений не было так сильно холодно. Только больно. Уильям закрывает глаза, потому что мельтешение душ перед глазами его утомляет. Он хочет немного отдохнуть, совсем немного, чтобы не умереть. Он просыпается, но боль никуда не уходит. Он просыпается, а тело ощущается тяжелее, чем оно было когда-либо. Он просыпается и в темноте сверкают механические серебренные глаза желтого кролика.