Зарисовка, в которой Майкл и Генри боятся грозы, а Уильям существует

Молния освещает пиццерию, а через мгновение становится темно. Уильям отрывает взгляд от бумаг на его столе и чувствует, как чужая хватка на плече становится стальной. Генри стоит совсем рядом, через кресло можно почувствовать тепло его тела, а на макушке волосы шевелятся от его дыхания. Слишком рваное и резкое. Генри никогда не любил грозу. — Пап? — Майкл топает по кабинету, сорвавшись со своего места на диване. Его кроссовки грязные с улицы и оставляют за собой заметные следы пыли, его кепка валяется на прежнем месте хозяина. Уильям все еще смотрит на новое оформление меню в его руках. Молния сверкает еще раз. В кабинете темно, как, должно быть темно, во всей пиццерии. Каждый год, каждое лето происходит одно. В мире существуют города, которые никому не нужны, на которые плевать даже самой природе настолько. В мире существуют города, которые перестают жить, когда их накрывает гроза или снегопад. Они думали плохо, когда решили, что могут скрыться в таком городе. Уильям трет переносицу под очками, он почти не двигается, потому что Генри замер совсем рядом. И кто из них должен быть трусливым кроликом? — Все хорошо, Майкл, просто электричество опять отключилось, — говорит им троим Уильям, а еще тянется рефлекторно, чтобы накрыть чужую руку своей. Пальцы кажутся холодными и слишком деревянными, обычно Генри реагирует, но это Уильям сейчас сжимает его руку и повторяет: — все хорошо. Если бы они были детьми, то спрятались бы где-то глубоко в доме, вместе, чтобы вооружиться фонариками и не замолкать совсем, пока гроза не закончится. Если бы они были подростками, то Уильям бы одернул себя, чтобы не думать, что где-то там один Генри Эмили ненавидит грозу. Если бы они были студентами, то делали бы вид, что все хорошо, не отлипая друг от друга. Но они взрослые, но Уильяма дергает за штанину его пятилетний сын. Генри за плечом мотает головой, выдыхает и в этом нет надрывности секундной давности. Они – взрослые. — Сейчас включат, — обещает им Уильям, думая, что он здесь единственный может сохранить холодную голову. Дождь бьет по стеклам в такт победному военному маршу. Майкл дрожит точно под его удары, приходится отложить меню и усадить сына на колени, разрешить ему вцепиться в рубашку и уткнуться в грудь. Уильям оборачивается на Генри, все еще сжимая его руку, потому что они всегда рядом. Сколько это вообще возможно. Ему улыбаются слабо, но так искренне, что холод окружающего мира перестает ощущаться. Генри в таком освещении кажется бледнее, чем он есть. — Будь сильным, — говорит Уильям, касаясь темных волос своего прячущегося от непогоды сына, но смотря в глаза своему вечному другу-товарищу-напарнику-коллеге-больше-чем-все-перечисленное. Генри кивает ему и повторяет сухими покусанными губами: — Все хорошо. И они оба не верят в это, верит только Майкл, потому что его хватка слабеет. Он все еще прячет лицо, а Уильям все еще успокаивающе гладит его по макушке, но это, кажется, рефлекс. Лампы над головами привычно затрещали, мигнули и снова стали яркими, заливая помещение теплым светом. Генри выдохнул, потянул руку, чтобы избавиться от крепкой хватки, Уильям позволил ему это, гроза все еще бушевала, но стало спокойнее.