Зарисовка, в которой Генри забирает свое проклятье, а Уильям получает по лицу

Кожа сдирается об кожу. Генри сжимает крепче воротник чужой рубашки, чувствует, как ткань под нажимом его пальцев трещит, будто действительно может порваться. Ему плевать. Ему впервые настолько плевать на то, что будет с Уильямом. Он надеется, что и будет плевать дальше. Тот уже даже не дергается и не пытается сопротивляться. Генри продолжает бить, чувствуя, как собственные костяшки покрываются кровью. Они болят, где-то внутри лопаются сосуды, кровь растекается под кожей, остается синими следами. Он не чувствует боли, ему кажется, что он совсем ничего не чувствует. Уильям несколько минут назад умудрился перехватить руку, сжать настолько крепко, что Генри пришлось остановиться. Остановиться и уставиться в знакомые глаза, теперь слишком четко выделяющиеся спокойным серебром на фоне разорванной кожи и кровоподтеков на лице. Генри хотел бы найти в этих глазах сожаление, страх, хоть что-нибудь, кроме спокойного принятия, которое было так глубоко, что превратилось в насмешку. Ему показалась насмешка, а чужая хватка на секунду ослабла. Генри хватило этого, чтобы продолжить. Он ведь забрал Чарли. А потом забрал еще раз. Железное тело лежало на столе, рассматривая потолок безразличным взглядом. Генри не хотел на него смотреть, Генри не хотел, чтоб оно существовало, но еще меньше он хотел, чтоб Уильям притрагивался к нему. Уильям мог творить этими руками только зло. Генри не хотелось касаться этих рук, он слишком хорошо помнил, какие они оставляют теплые следы на теле. И еще лучше помнил, какими надежными они всегда казались от плеча, на которое можно опереться, до ладони, которую можно сжать. Генри тряхнул головой. Отросшие волосы упали на лоб, пришлось попытаться убрать их. Уильям под ним – крепко прижатый к полу – совсем перестал двигаться. Он ведь не особо пытался сопротивляться, он ведь просто позволил Генри наброситься, он ведь ударил в ответ всего пару раз, будто и не надеялся выстоять против обрушившегося на него гнева. Но ребра ныли, а может они ныли потому что сердце било слишком сильно. Генри моргнул, перед глазами все плыло, мир казался расплывающимся, а щеки горячими. Он шумно вдохнул, но выдох получился судорожным и беззвучным. Пальцы легли на чужую шею. Он мог бы вцепиться сейчас в Уильяма и не отпускать, пока они оба не умрут здесь. Но он касается артерии, давит, пытаясь почувствовать сердцебиение. Уильям едва ли дышит, не двигается и больше не смотрит. Его губы сочатся кровью, он выглядит будто Генри содрал с него всю кожу, вывернул его органами наружу. Пальцы слабо дрожали, Генри уловил тонкую нить пульса, а потом понял, что она совпадает с ударами в собственных ушах. Горло сжало, но он не чувствует, что жалеет. Щеки были влажные не только от пота, он чувствовал привкус соли во рту. Он не мог подняться, тело слушалось плохо, ему хотелось, чтоб все это закончилось. Ему хотелось, чтоб последних месяцев не было, ему хотелось, чтобы не было металлической Чарли, чтобы не было Уильяма, который позволил сделать с собой такое. Наконец ему удалось отцепить пальцы от воротника рубашки. Генри выдохнул и опустил голову, упираясь лбом в чужую грудь. Его трясло. Кровь в ушах шумела, как водопад, к которому они ездили в желтом школьном автобусе. Генри тогда прихватил для них двоих сэндвичи, а Уильям всю дорогу рассказывал байки про несчастный водопад. Он помотал головой, чувствуя, как чужая кровь с рубашки попадает на лицо. Ему на мгновение стало тепло. Только на мгновение, когда соль и металл смешались во рту. Генри прижался щекой, зажмурился и подумал, что мог лежать раньше так часами. Тремор дергал все его тело. Уильям остался недвижимым и безразличным ко всему, его рука безвольно лежала совсем рядом, Генри не стал пытаться еще раз поймать пульс. Он смотрел на сереющую кожу и чувствовал, как где-то в груди зарождается отвращение. К ним обоим. К ним всем. Его шатало, когда наконец удалось подняться на ноги. Чарли была активна, смотрела большими глазами на мир, Генри подумал, что может пробить её голову сейчас, прямо сейчас избавить мир от их запечатанного на металле безумия. Она ничего не сделала, когда Генри поднял её на руки. Пялилась бессмысленно в потолок, а потом и на звездное небо, когда он выбрался из дома того, кого хотел называть другом всю жизнь. Уильям, даже если не был мертв сейчас, вряд ли бы дожил до утра, вряд ли бы очнулся. Генри сделал с ним все, что мог. Он вообще-то всегда делал для Уильяма все, что мог, думая, что получает то же в ответ. Когда-то он действительно получал. Но теперь ему было не до этого. Ему пора было избавиться от всего, что они когда-то делали, теперь уже навсегда.