Зарисовка, в которой Уильям и Генри смотрят на смерть Чарли с разных сторон

Желудок болел. Желудок соревновался за звание самой неприятной боли с головой. Уильям попытался зарыться под подушку, но у него ничего не вышло. Подушка не спасала, как не спасало одеяло от смеси жара и холода, которая давила с двух сторон. Коже было жарко, а костям – холодно. Он не мог спастись от этого, он мог только пожелать уснуть обратно, а проснуться, когда все это закончится. Закончиться оно никак не могло. Уильям перевернулся на спину и трагично вздохнул в потолок. Он спал больше, чем когда-либо в жизни, а все то время, что он не проводил во сне… Уильям тряхнул головой, волосы липли к лицу, пахли потом и выглядели так, будто он вывалялся в грязи и забыл об этом. Голова ныла, болела, страдала, боль сжимала его от затылка до лба плотным обручем, особенно сильно стремясь сломать височные кости и вдавить их в мозг. Он спал больше, чем когда-либо в жизни, потому что все остальное время думал про несчастную парков ку и лежащее там тело, про смывающий кровь дождь, а еще про то, как далеко и долго гнал свою машину подальше, будто бы от пиццерии можно было б сбежать так просто. Он нанес несколько ударов, не самых точных, но тогда телом владел скорее шок, чем сам Уильям. Чарли еще дергалась и хрипела, когда он отступал. Весь мир будто бы был настроен против одного ребенка, а Уильям чувствовал себя среди этого мира главным заговорщиком. Может он и был. Но это была честная плата. Все против всего. У Уильяма не было больше ничего, а Генри пообещал разделять все с ним. Генри и разделил, прорыдав первые три дня на плече лучшего друга, а потом исчезнув где-то в пустоте. Уильям стойко слушал его, крепко держал, а еще наконец, спустя столько времени после смерти Роба, был уверен, что Генри его полностью понимает. Это было болезненно тепло. Уильям не проронил ни слезы, когда погиб его сын, когда жена наглоталась таблеток и не проснулась, когда из дома ушел Майкл, даже когда Элизабет отдала свое тело железу. Генри выплакал все за них двоих, совершенно не отходя никуда. А потом собрался с видом человека, который знает, что делать, и ушел. Оставив Уильяма спать неделями и вспоминать, как он стирал кровь Чарли с рукавов рубашки. Вода была ледяная и капли летели повсюду, его трясло еще несколько дней. Уильям в порядке. Он полностью в этом уверен. Просто у него от голода сводит желудок, потому что он не помнит, когда ел в последний раз, а еще у него гудит голова, будто там поселился пчелиный рой. Уильям трет висок, сворачивается клубком в постели. Он не переодевался с какого-то там раза. Брюки и рубашка на нем сто раз измяты и еще столько же перекручены, но ему все равно, Уильям собирается залить сахару во рту водой и уснуть обратно, когда понимает, что именно стало причиной его пробуждения. Дело не в боли или в жаре, дело в глухом звуке ударов кулака в его дверь. Он повторяется, а потом еще раз, заставляя подняться на ноги. Уильям не смотрит в окно, ему даже плевать на глазок, когда он распахивает дверь, чуть не убив слишком резким движением Генри. Тот выглядит сумасшедшим. Даже более сумасшедшим, чем Уильям. В наброшенной на футболку куртку, хотя начало декабря не располагает к этому, светящий мешками под глазами и лопнувшими капиллярами. — Ты не поверишь, — тараторит он, проглатывая половину букв, а после вешается на Уильяма, обнимая его за плечи, оставляя след улыбки на его плече. Он не хочет отлипаться, только сбивчиво продолжает обжигать новостями: — Чарли. Я, ты не поверишь, она снова живая, правда. Это Чарли, она настоящая, я её сделал. Уильям хочет вцепиться ему в волосы, отодрать от себя, но только сжимает в ответных объятиях. Желудок сводит больнее, хочется завыть. Ради чего все это было, блять. Генри легко потряхивает, кажется, дело в перевозбуждении. Уильям успокаивающе касается его между лопаток, греет ладонями после холода улицы, но мерзнет сам, стоя голыми ступнями в коридоре перед открытой дверью. — Я её сделал, Уильям, она настоящая совсем, — говорит Генри, когда наконец перестает держать железной хваткой. В его глазах сверкает такое безграничное счастье, Уильяма тошнит. Он понимает больше, чем хотел бы понимать, слишком хорошо знает Генри, потому тот позволяет себе говорить так, позволяет себе взять друга за руку и потянуть с собой снова к двери. — Уильям, — повторяет он, а в глазах его раскрывается темная бездна: — если с Чарли получилось, то мы вместе могли бы вернуть… — Нет, — рявкает он в ответ. Резко и порывисто, чувствуя горячую вспышку ярости. Он смирился с тем, что его сын мертв, смирился с тем, что от семьи ничего не осталось, смирился с морем жалости и злобы, в котором можно было легко утонуть. — Хорошо, — сдается Генри так быстро, как может, поднимает руки в знак мира и отступает на шаг, Уильям пытается дышать ровно. — Хорошо, но пойдем, ты должен хотя бы увидеть Чарли, — порывы снова взять за руку так очевидны, что Уильяму приходится прятать ладони в карманы, чтобы Генри не зацепился. Он не хочет никуда идти, он не хочет видеть никакую Чарли, он хочет, чтоб они снова сидели на одном диване, разделяя общую боль. Уильям шумно сглатывает и его кадык дергается: — Генри, — друг опускает руки и где-то в бездне яркой вспышкой мелькает вина, будто до него только доходит происходящее. На улице, кажется, ночь, но им ведь все равно: — Я посмотрю на нее, но сначала ты вернешься домой и отоспишься, — наставляет Уильям, Генри ему понятливо кивает. Вина сменяется обидой, он отступает обратно на улицу, будто оставленный на обочине пес. Уильяму нужно бросить в него камень, чтобы окончательно отпугнуть. — Я позвоню тебе. — И я приду, как всегда, Генри, но сначала ты отдохнешь. Генри выходит за порог, напуганный и сбитый с толку, но улыбается так воодушевленно, будто ему на десять лет меньше, будто он показал прототип эндоскелета, Уильям пытается улыбнуться ему похоже, когда закрывает дверь. Лишь бы не показать, как он собирается поступить с еще одной Чарли.