II. Нелюбовь

Стоя на выступе,

Она сказала:

«Выглядит чертовски высоко!».

Ведь ты знаешь — это

Долгий путь вниз…

      Жизнь превратилась в череду унылых будней. После дня Х прошла пара недель, и Цзин Юань ещё носил траур и неизмеримую никакими весами тяжесть на душе. Он стал более закрытым и необщительным, поникшим, равнодушным, но, к удивлению многих, полным рабочего энтузиазма. В Канцелярии он стал проводить куда больше времени, штудируя бесконечные бумажки и играя с сами собой в голографические шахматы. Несколько раз в неделю он покидал пределы свои четырех золотых стен, выезжая на миссии или в город, но его имя в книге отметок стало фигурировать подозрительно часто. Некоторые поговаривали, что видели его ночующим здесь, но слухи эти не были подтверждены… и не были опровергнуты. Было ясно одно: с Генералом творилось что-то неладное. Однако мало кто понимал, что погружение в бюрократию стало попыткой торга — выкупа своей загубленной жизни.       Так или иначе, одним серым днем Яньцин забил в набат. При всей внезапно нахлынувшей рабочей производительности Цзин Юань стал редко являться на их тренировки. Сначала он просто неприлично опаздывал, отмахиваясь дежурными сообщениями, ну а после вовсе перестал приходить на тренировочную площадку. Яньцин каждый раз посылал ему множество сообщений, но каждое из них он оставлял без ответа: лишь автоматические галочки «прочитано» в мессенджере. Яньцин предположил, что в последние несколько дней прежний яростный КПД, с которым Цзин Юань работал, стал стремиться к нулю. Он находился не в том состоянии, чтобы быть полностью погруженным в свои военные дела. Свежая рана все еще кровоточила сквозь слабо натянутые нити швов, и, вероятно, именно сейчас они начали рваться. Яньцин решил явить себя с визитом Цзин Юаню и уговорить его хотя бы немного отдохнуть.

***

      Самонадеянный Яньцин перешагнул порог офиса Генерала. Сопровождавший его караульный громко представил визитера и тут же покинул просторный зал. Яньцин бодро приближался к рабочему столу наставника, но стоило ему пересечь границы голографической шахматной доски, прерывисто мерцающей футуристической голубизной, пыл его поубавился. Юноша заметил, как Генерал дремал, подпирая кулаком щеку — в его позе не было ничего необычного. Ранило Яньцина совершенно не это. Приблизившись к нему, Яньцин увидел раздражение на коже под его глазами, вызванное приливными потоками слез, а от тихого ритмичного дыхания, из-за которого расширялась грудная клетка, веяло скорбью и тоской. Казалось, Цзин Юань глубоко спал, но это было не совсем так: он, преследуемый горем и терзаемый воспоминаниями, находился в состоянии эмоционального паралича. Он выглядел глубоко истощенным человеком, которому удалось ненадолго отключить себя от мира и работы, сбежав в паутину подсознания. Яньцин, в миг лишившийся прежнего энтузиазма, смотрел на него в растерянности, не имея никакого представления, как помочь человеку, который всухую проигрывал в битве с абсолютной утратой.       Юноша боязливо подошел к нему сбоку, пытаясь заглянуть в лицо через плечо. Странное чувство подсказывало ему, что лучше не стоит трогать наставника сейчас, но эгоистичное желание попытаться вернуть его в жестокий реальный мир было куда сильнее. Яньцин осторожно коснулся его плеча, но тут же пожалел об этом, потому что, судя по реакции Цзин Юаня, даже легкое прикосновение причиняло ему жгучую боль. Он вздрогнул так, словно у него не было ни одежды, ни кожи, а до его плеча дотронулся раскаленный кончик кочерги. Терзаемый чувством неудобства последней степени, Яньцин сделал шаг назад и опустил левый уголок губ.       Цзин Юань, испытывая на себе недуг первичной дереализации, зажмурился, потер глаза и наклонил голову, краем глаза заметив знакомый силуэт своего ученика. Вид Генерала стал куда более замученным, чем прежде, от чего Яньцин стал сожалеть о свое поступке еще больше. На мгновение воцарилась неудобная тишина. Один не мог сказать ни слова от смущения, а второй, кажется, вообще не понимал, где находится.       — Генерал, это Яньцин, ваш ученик… — выдавил из себя юноша, встретившись с ним взглядом. Он сказал первое, что пришло ему в голову.       Цзин Юань ничего не ответил. Он некоторое время продолжал смотреть на юношу, ожидая от него услышать что-то менее очевидное, но, столкнувшись с его молчаливым смятением, отвернулся. Генерал лениво расправил плечи, потянулся до тихого хруста между лопаток, принесшего небывало облегчение занемевшей спине, и опустил взгляд на раскрытый голографический свиток, лежавший на столе. Изображение прыгало по дисплею, словно цирковой лев в пылающие кольца, а текст расплывался и утекал за грани экрана. Цзин Юань нервно вздохнул, нахмурившись, свернул свиток и передал его своей секретарше.       — Верните его в архив на повторную метрическую калибровку. — Голос его прозвучал с неожиданной рабочей жесткостью, но вместе с тем и с уважением.       Секретарша, сдержанно удивившись его комментарию, забрала свиток, но зачем-то развернула его самостоятельно. Ознакомившись с сюрреализмом, она взяла на себя смелость дать незамедлительный ответ на его просьбу.       — Генерал, свитку не нужна калибровка. С ним все в порядке. — Женщина не стала дожидаться его возражений и показала ему развернутый свиток опять.       Цзин Юаню пришлось напрячь зрение и сфокусироваться, и картинка в его глазах стала чуть четче: кляксы приобретали формы ключей, слова соединялись нитью логики, но читая их, общий смысл цифрового текста все равно утекал сквозь пальцы. Для него этот свиток представлялся не более чем шизофазическим бредом. Понимая, что этот свиток, при всем напряжении глаз и разума, выглядит так только для него, Цзин Юаня окатило волной ледяного ужаса. Он стал выглядеть куда более растерянным, чем прежде.       — Генерал, — неторопливо начал Яньцин, отвлекая внимание на себя, — давайте выйдем на свежий воздух. Вам не помешает немного прогуляться.       Цзин Юань потер глаза, пытаясь привести себя в чувства. Он никогда не испытывал того, что называется «панической атакой», но учащенное сердцебиение, выступивший холодный пот, комок в горле и внезапное онемение конечностей сигнализировали о том, что, кажется, надо срочно переключить свой мозг и перестать думать о внезапной потере профессионализма. Глоток свежего воздуха был бы сейчас кстати. Цзин Юань сдержанно кивнул Яньцину и поднялся.

***

      Они вдвоем покинули пределы огромного офиса и отправились вдоль по коридору, ведущего на каменный балкон. Он представлял собой половинку гексаэдра, который вписывался в ансамбль небесного грота с помощью колонн, крыши и высоких балясин, высотой в метр. По науськиванию почившей жены, Генерал приказал украсить это место напольными и подвесными горшками с цветами, чтобы придать этому месту особую живость и превратить в его в укрытие от рутины и тревоги. Вид с балкона простирался вплоть до порта Навалия и неизменно завораживал своей масштабностью. Особенную магию этому месту придавала ночь, когда сухогрузы заходили на территорию посадочного сектора в порту. Их реактивные струи и красные ориентировочные огни, мерцающие вдалеке, казались вторым заревом заката. Когда корабль подлетал к месту состыковки, из темноты показывались очертания огромных металлических лап доковых фиксаторов, которые под скорбный рев двигателей нежно обхватывали корпус корабля с передней и задней частей. Затем сухогруз, соединившийся с посадочной платформой, смиренно уходил во тьму порта.       Путь до этого балкона, казалось, занял вечность. Стоило Цзин Юаню покинуть свой офис, как на него навалилась нечеловеческая усталость, давшая о себе знать только сейчас. Она копилась в нем с того самого дня, когда он принял решение отстраниться от домашних проблем, практически на две недели сбежав из резиденции. Ему казалось, что это поможет справиться с утратой, но изнурительный труд лишь спровоцировал новый виток плохого (но уже физического) самочувствия. Кроме того, как только он перестал фокусироваться на канцелярских делах, разум вновь предательски утягивал в пучину рефлексии. Он заставлял Цзин Юаня вспоминать.       Его тяжелый шаг был лишен прежних ритма и пружинности, он едва волочил ноги, словно узник бескрайней пустыни, увидевший вдалеке мираж оазиса, отдаляющийся к горизонту с каждым мучительно проделанным шагом. Они шли молча. Яньцин лишь следил за тем, чтобы его наставник от усталости не споткнулся о собственные ноги. Он решил начать разговор после того, как Цзин Юань хотя бы чуть-чуть отдохнет. Как только они вышли на балкон, их тут же обдал холодный порыв разряженного воздуха, из-за чего, после утерянной привычки, у Цзин Юаня закружилась голова. Он оперся обеими руками на каменную перегородку и опустил голову. Его мутному взору открылась серо-голубая пустота тропосферы и уходящие в неё стены здания небесного грота. Горизонт был затянут туманом, из-за которого порт Навалия было не видать. Цзин Юань мгновенно перенесся на полтора назад и вспомнил, как однажды отлучился сюда во время званного ужина и обнаружил Лили. Она была прислана Музеем Древностей в качестве специалиста в области живописи.       Тем вечером она стояла у этой же каменной перегородки, лениво уперевшись в неё локтями. Поза её была непринужденной и расслабленной. Устав от суетного общества, она сбежала в укромное место, чтобы полюбоваться отлаженной работой порта. Лили с нескрываемым интересом наблюдала за посадкой сухогрузов, будто никогда не видав эти корабли прежде. Как выяснилось намного позже, она была счастливой обладательницей исключительного зрения, и если для Цзин Юаня вечерний порт представлял из себя размытую картину ярких огней на горизонте, то Лили видела всё, вплоть до струпьев на корпусах кораблей. Ей даже не приходилось напрягаться.       Тогда они говорили о чем-то очень важном, но Генерал почему-то не мог вспомнить, о чем именно. Он до мельчайших подробностей помнил её строгий, но элегантный наряд: брюки галифе, высокие сапоги, белая рубашка и коричневая жилетка; он держал в памяти то, как намеренно небрежно были затянуты в низкий пучок её кудри; он даже мог сказать, какой напиток она пила. А вот их разговор он воспроизвести не мог, словно сам не хотел доставать его из памяти. Он только запомнил неприятное послевкусие после косвенно затронутой темы о трагедии сухогруза с неисправной навигационной системой, которого вынесло за пределы Лофу, а также о ▀▀▀▀▀▀▀▀.       — Генерал.       Из размышлений Цзин Юаня вывел обеспокоенный голос Яньцина, который стоял за его спиной и о присутствии которого он снова забыл. Мужчина лениво отпрянул от балконной ограды и развернулся в пол-оборота. Некоторое время он ждал инициативу от ученика, но внезапно Цзин Юаня просекла мысль о том, что с момента пробуждения в своем офисе, он не сказал ему ни слова, от чего внезапно почувствовалась неловкость. Зная о том, что Яньцину была присуща некоторая избыточная тревожность, Цзин Юань вздохнул и решил нарушить свой иллюзорный обет молчания.       — Что ты хотел, мой мальчик? — он попытался воспроизвести прежнюю манеру общения, чтобы точно развеять сомнения юноши о своем состоянии, но, слыша свой голос со стороны, понял, что сделал только хуже и далее последует ненужный сеанс психотерапии.       Яньцин, наконец-то удостоенный внимания, услышал сдавленный голос Генерала и решил действовать незамедлительно, оставив любые формальности и прелюдия.

      — Я хотел узнать, почему вы здесь. — Твердо произнес юноша, нахмурившись.       Генерал ожидал любого вопроса, но не этого: он думал, что Яньцин навестил его, чтобы узнать, когда они смогут провести тренировку на мечах, или попытаться выпросить кредиты на новый клинок. Однако голос ученика звучал настолько непривычно, что Цзин Юань не сразу сообразил, как правильно дать ответ на этот вопрос.       — Прошу прощения? — полагая, что тонкий намек на смену тона заставит Яньцина сформулировать свой вопрос более корректно, мужчина развернулся к нему целиком. Яньцин действительно переформулировал сказанное, но тон его не изменился.       — Генерал, на вас лица нет. Вы две недели кряду не покидаете небесный грот и постоянно сидите в своем офисе. Вы уже даже текст не различаете! — голос Яньцина под конец дрогнул и все-таки смягчился. Он стал звучать менее агрессивно, но более обеспокоено.       Цзин Юань только вздохнул, вспомнив о конфузе с голографическим свитком. Он опустился на каменную скамейку возле засохшего куста буддлеи, чей медовый аромат превратился в резкий запах прелой гнили, а колосовидные соцветия, некогда пестрившие пурпуром, тянули к полу свои серо-коричневые поникшие головки. Когда-то это кусты привлекали пестрых бабочек, которые, ведомые букетом ароматов, не жалели сил, чтобы долететь до балкона. Но сейчас же это место превратилось в обитель смерти. Бросив ленивый взгляд на сухую землю в горшке, Цзин Юань даже, кажется, заметил нечто напоминающее мохнатое брюшко — то ли земляного жука, то ли паука.       — Яньцин, у меня действительно много бумажной работы. За меня её никто не сделает. — Спокойно ответил Генерал.       — Почему-то раньше, даже когда бумаг было втрое больше, вы не горели желанием садиться за их прочтение… — Юноша какое-то время неотрывно смотрел на него, а потом перевел взгляд на горизонт, укутанный в покрывало густого тумана. Где-то там тускнели огни порта Навалия.       Повисло молчание. Причина, по которой Цзин Юань отчаянно старался зарыться в бумаге на рабочем столе была до вульгарности проста: он не хотел возвращаться домой — в ещё одну обитель смерти и одиночества. Он был готов взяться за любую работу: хоть отправиться на долгосрочную миссию, хоть исполнить мечту детства, став галактическим рейнджером, чтобы только подальше убраться от невыносимого груза в виде скорби. Ему казалось, что чем дальше он находится от дома, тем легче ему будут справиться с потерей жены.       — А как Шэнь? — просто спросил Яньцин, внимательно наблюдая за выражением лица Цзин Юаня, которое на мгновение стало удивленным.       — Кто?        Глаза юноши раскрылись настолько широко, что стали размером с крупную медную монету. Цзин Юаню потребовалось несколько мгновений, чтобы понять причину его яркого недоумения и о кого он имел в виду.       — А, ты про него… — мужчина потер переносицу, собираясь с мыслями. Ему трудно было признать, что он понятия не имел, как поживает его новорожденный сын. Да в целом — его это мало беспокоило, а то, что он вспомнил о нем впервые за эти пару недель, было тому негласное подтверждение.        Яньцин потерялся в своих смешанных чувствах. По его мнению, Цзин Юаня был преступно равнодушен к сыну, раз даже посмел забыть об его существовании. Этот неприятный жест раскрывал его с совершенно иной стороны, и Яньцин не мог поверить в то, что Генерал, относящийся ко всех и каждому с одинаковым почтением и вниманием, мог так пренебрегать собственным ребенком. С другой стороны, юноша хотел надеяться, что такие мрачные перемены в натуре вызваны глубокой душевной раной, которая едва ли может затянуться без вмешательства экстренных служб помощи — в случае Цзин Юаня его близких друзей и коллег. Самыми близкими к нему людьми были Яньцин и Фу Сюань.        — Ну… — неторопливо продолжил Генерал, пытаясь на ходу придумать достойный ответ. — С ним все нормально.        Яньцин нахмурился.       — Как давно вы его видели? — резко спросил он, чувствуя, как внутри разгорается несвойственное его характеру резкое осуждение.        Цзин Юань ничего не ответил.       — Пожалуйста, только не говорите, что видели его в последний раз, когда забрали из больницы. Умоляю вас. Вы раните мои чувства. И раните чувства…       Генерал резко поднял голову и взглянул на юношу с таким озлобленным взглядом, будто хотел наброситься на него, как дикий зверь.       — Даже не смей заставлять меня чувствовать вину. — Холодно, почти шипя, произнёс Цзин Юань. Если бы у него были силы встать со скамейки, он бы подошел и взял его за шкирку.       — А вы хотели, чтобы я лишь сочувствовал вам?! — голос Яньцина стал переходить на крик. — Вы слышите себя за стороны?! Вы бросили его! Шэнь же ваш сын, а вы просто… вы…       В глазах Яньцина блеснули слезы. Их разговор в одночасье принял для него чрезвычайно личный оборот, и он испытал сильное эмоциональное родство с Шэнем: пусть он был младенцем и не знал пока, что значит «быть брошенным», Яньцин не мог не перенести эту ситуацию на себя. Он больше всех понимал, что значит быть одиноким и не иметь родителей, и никому не желал такой же участи: тем более тому, у кого есть отец.       Цзин Юань смотрел на Яньцина в безмолвии. Вид его подступающих слез утихомирил его ярость. Юноша быстро отвел взгляд и задрал голову к балконной арке, чтобы все-таки не дать волю слезам потечь по лицу. Генерал, уперевшись локтями в колени, опустил голов и взглянул на свои руки. Он чувствовал себя настолько вымотанным, что едва мог сфокусировать зрение. Цзин Юань был тем, кто постоянно испытывал сонливость, но в это мгновение его желание вздремнуть граничило с обмороком.       — Вы обязаны вернуться домой. Не только чтобы отдохнуть, но и чтобы увидеть его! Не поступайте с ним так. Прошу. — Яньцин снова заговорил, но голос его был бесконечно печальным. Он практически молил.       В его словах действительно была истина: Цзин Юань долго не протянет, если продолжит просиживать штаны в Канцелярии, отказываясь от еды и отдыха. Такими темпами, он отправится на встречу с Лили быстрее, чем того хотелось бы окружающим. И если за гранью сна действительно есть нечто, куда стекаются души со всех концов необъятной галактики, то Цзин Юань умрет дважды — на бренной земле и в «тонком» мире, ибо Лили обрушит на него весь мирской гнев за то, что тот сделал Шэня сиротой. Возможно, Яньцин был и в этом прав, ведь то, как Генерал эгоистично игнорировал существование сына, было непростительным по отношению к женщине, душа которой стала разменной монетой в игре Жизни и Смерти. Лили пожертвовала собой, чтобы Шэнь пришел на этот свет, и Цзин Юань обесценивал эту сакральную материнскую жертву, пытаясь убежать от настоящего, неизменно тянувшего в пресловутое будущее. Ему было искренне стыдно за себя и свою трусость. Он знал, что не справится один; что эту битву он проиграет. Цзин Юань ничего не знал ни о детях, ни о том, как их растить. Его, как человека, обладающего огромной любовью к миру и смирением, глодало то, что он не раздумывая обменял бы жизнь Шэня на жизнь Лили. Вероятнее всего, чтобы очистить совесть, ему все же стоило вернуться домой и хотя бы одним глазком взглянуть на то, как поживает сын.       Оказалось, что в горшке засохших буддлей, все-таки сидел паук. Он выполз из земли и на мгновение застыл, чувствуя присутствие исполинских созданий возле себя. Поняв, что ему ничего не грозит, это существо, вознеся две уродливые мохнатые лапки вверх, стало уползать задом-наперед во тьму.

***

      Цзин Юань стоял на пороге резиденции. Войти он не решался. Он ощущал, как собственный дом, словно живой организм, после долгой разлуки встречал хозяина холодным рукопожатием, в качестве посредника используя дверное латунное кольцо в резной пасти льва. Его появлению радоваться было некому, его там никто не ждал. И пусть Цзин Юань заранее сообщил о своем намерении вернуться домой управляющему резиденцией, который подготовился к возвращению своего господина, это была лишь дежурная процедура — обязывающее служение. К слугам он относился столь же почтенно, сколько и к равным себе. В мире не было труда тяжелее, чем выполнять приказы господ, пускай даже самые глупые и, тем более, нарочито простые. Поэтому Цзин Юань был искренне благодарен за выказывание предписанной заботы. Перед тем, как все-таки зайти, он сделал глубокий вдох, полный тревожного ожидания одиночества, и только тогда открыл дверь.       В прихожей было тихо, но словно по свистку из прилегающей комнаты показались сам управляющий и его жена. Встав по правую руку от снимающего сапоги генерала, они, словно дрессированные, поклонились под одинаковым углом.        — Рады приветствовать вас, господин. — Любезно изрек Сунь Тинг, неторопливо разгибая жилистую спину.        — С возвращением. — С той же благоговеющей интонацией добавила Сунь Мин.        Цзин Юань кивнул в ответ. Первое, что он отметил, было отсутствием шума. Визгливый плач Шэня не резал уши, и, следовательно, он и кормилица находились в задней части дома. Это Цзин Юаня малость обрадовало. По крайней мере, погружение в сущий ад родительства происходило постепенно: словно перед тем, как нырнуть в кипящую воду, есть шанс привыкнуть к температуре путем медленного прощупывания глубины дна.        — За время моего отсутствия приходила личная почта? — Генерал обратился с управляющему.        — Нет, господин. Ни писем, ни бандеролей не присылали.       — Хорошо. — Цзин Юань помедлил со следующим вопросом, но потом все же заговорил, даже не пытаясь скрыть тяжесть в голосе: — Инцидентов не было?       Управляющий с женой украдкой переглянулись. Они прекрасно поняли, в каком контексте господин задал этот вопрос. Ответ на него решила дать Сунь Мин.       — Нет, Генерал. Всё в полном порядке, однако…       — Однако что? — Цзин Юань насторожился, услышав, как жена управляющего запнулась.        — Вам не следует волноваться. Юный господин Шэнь просто очень часто плачет и плохо спит. Мы думаем, у него колики.       Цзин Юань понимал, что значение этого загадочного слова, которое произнесла Сунь Мин, он должен был знать или по крайней мере представлять себе, что это такое, хотя бы в общих чертах. Но пока что все, что он знал о коликах, так это то, что они существуют.        — Это что-то серьезное? — спросил он, переводя озабоченный взгляд с Сунь Мин на Сунь Тинга и наоборот.        Сунь Мин не смогла спрятать свою улыбку. Её реакция помогла немного расслабиться: теперь Цзин Юань знал, что колики существуют и что эта предполагаемая болячка не так серьезна. Почему-то его прошибла странная мысль о том, что недуг, который так смешно называется, априори не может быть смертельным. Странное слово — «колики».        — Нет, господин. Колики лечатся. Это нечто вроде… Болей в животе — если уж совсем упростить понимание. Я думаю, что вам об этом стоит поговорить с Мэйлинь.        Силясь воспринять поток новой информации и обработать его своей утомленной делами головой, Цзин Юань издал протяжное мычание в знак удовлетворенности ответом. Чита Сунь снова переглянулась. Это была супружеская пара преклонных лет, невзрачные, но по-своему очаровательные в своей простоте. Они присматривали за этой резиденцией ещё до того, как Цзин Юань арендовал её, будучи назначенным Генералом-Арбитром. За то недолгое время, за которое Лили успела с ними быть знакома, она охарактеризовала их как нельзя точно: «бесхитростные люди, заслужившие уважения, возведенного в квадрат». Сунь Мин, будучи глуховатой на левое ухо, долгое время называла супругу Генерала «Лилинь», и на памяти Цзин Юаня Лили ни разу не поправила её, хотя и не была согласна с навязанным символизмом, пускай и считала это достаточно милым. Цзин Юань глубоко вздохнул.       — Юный господин и Мэйлинь находятся в задней части дома, однако смею полагать, что вам нужно некоторое время, чтобы прийти в себя. Ужин подадут через двадцать минут. После, если будет угодно, вы сможете нанести им визит. — Сунь Мин подтвердила догадки Цзин Юаня о том, почему в доме не слышно младенческих воплей. Он кивнул в знак благодарности и слегка улыбнулся. 

***

      В спальне Цзин Юань был последний раз утром того дня, когда Лили скончалась. По его просьбе, управляющий с женой не убирали эту комнату. За очередной закрытой дверью, перед которой Цзин Юань стоял опять, все лежало на тех же местах, как и в тот роковой день. Если раньше ему казалось, что самым трудным будет войти в дом, где все ещё жил дух покойной жены, то сейчас он боялся зайти туда, где концентрация её присутствия была сравнима с чистой эссенцией. И только одно предчувствие психологической травмы, которую он получит, открыв эту дверь, уже спровоцировало поток слез, защипавший глаза. Он резко отдернул руку от дверной ручки и прижал вспотевшую ладонь к лицу, вцепившись пальцами в похудевшие щеки. Время в их колыбели застыло, и как только он пересечет порог, то окажется во криокапсуле: в том утре, когда он, нехотя поднимался с кровати, подгоняемый поцелуями холодных губ Лили, щекотавшими его сонные бока. В то утро ничего не предвещало беды, и тогда он даже не мог себе представить, что через десять часов и сорок четыре минуты нить жизни Лили будет грубо обрезана ржавыми ножницами судьбы. Цзин Юань как будто возвращался в спальню после долгого-долгого дня, обратившегося в двухнедельный кошмар наяву. И пусть кошмар не может длиться вечность, но вот только этот вечер и все последующие их спальня превратится в комнату для одного.        Цзин Юань убрал ладонь ото рта и снова потянулся к ручке. Он только слегка надавил на неё, а затем услышал тихий щелчок в замочной скважине, после чего дверь открылась. Он медленно оттолкнул её, запуская ход времени. В спальне было темно, хоть глаз выколи, но тусклый свет фиолетового-красных сумерек пробирался в комнату сквозь открытую половину парчовых штор, освещая лишь коврик, расстеленный перед окном. Цзин Юань неотрывно смотрел на мрачные очертания кровати, инстинктивно нащупывая на стене переключатель света. Как только электричество пустилось по змеям-проводам, Цзин Юань, все так же глядя на кровать, но теперь уже куда более обреченно, прислонился плечом к дверному косяку, издав нечто похожее на слабый стон. В день своей смерти Лили лежала на заправленной постели, о чем свидетельствовали смятое покрывало, подушка, прижатая к изголовью, и книга, нашедшая покой со стороны левой руки. Карандаш, которым Лили пользовалась вместо закладки, отделял от заднего форзаца восемьдесят процентов прочитанных страниц. Она даже не успела дочитать свой любимый космический эпос об астронавтах, затерявшихся в чужом галактическом домене. Цзин Юань медленно подошел к кровати и опустился на свою половину, прислонившись щекой к золотому покрывалу. Он вытянул руку к смятой части, пытаясь ощутить физическую близость с губящим прошлым, — и у него успешно получалось чувствовать запах Лили, который сильнее всего здесь ощущался. Он был настолько сильным, словно она только что лежала тут: встала, отложив книгу, и отлучилась, как она говорила — «спрятать свое уродство под пудрой». И говорила она это столь же серьезно, сколько шутливо, за что ей все время хотелось дать вербальную оплеуху, ибо в глазах Цзин Юаня даже самая блеклая родинка на её теле была совершенством.       — Я дома. — Тихо произнес он, продолжая гладить примятую часть покрывала и улыбаясь собственной жалости. В ответ с ним никто не поздоровался.

***

      Цзин Юань был рад снять с себя груз официозности в виде парадных одежд и переодеться в более комфортные и домашние вещи. Накидывая форму на деревянную вешалку, он выглянул из-за распахнутой двери гардероба и взглянул на ту его часть, где хранилась одежда Лили. Он пришел к разумному выводу, что не готов даже открыть этот шкаф, — это решение будет сравни выстрелу себе в ногу. Цзин Юань был не готов прощаться в её вещами не только в гардеробной, но и во всей комнате, поэтому решил пока что оставить все на своих местах, по крайней мере до того момента, когда боль в груди, словно камень, не провалится чуть глубже. Когда Генерал спустился в столовую, то увидел, как на столе его уже ожидал горячий ужин. Сунь Мин готовила восхитительно, и пусть чувство голода Цзин Юаня уже давно не мучало, он не мог обидеть её, не съев всё до последнего кусочка. Пожилая жена управляющего, тихая и почти незаметная, но как и любая женщина, умудренная опытом, была достаточно наблюдательной, чтобы заметить нежелание своего господина потреблять пищу. За эти две недели он заметно изменился: на его внешности сказалась не только ужасная трагедия, сотрясшая уклад жизни почти каждого в Лофу Сяньчжоу, но и хронически пропавший аппетит на фоне стресса. Зная то, как Генерал ценит её труды и лишь из вежливости съест все, что она приготовила, Сунь Мин малость успокоилась, но продолжала стоять в самом неприметном углу столовой, чтобы все-таки контролировать его прием пищи. Уверенность Цзин Юаня в том, эти люди выказывали свою заботу исключительно по долгу службы, была ошибочной. За то долгое время, что чита Сунь работала на него, они полюбили его как собственного сына. И сейчас, в самое уязвимое для него время, Сунь Мин негласно взяла на себя ответственность наладить его рацион питания даже путем настойчивости. В противном случае состояние Цзин Юаня продолжит ухудшаться, а ещё одного сына, пусть и названного, она не была готова потерять.

***

      После ужина, непривычно сытного, Цзин Юань нехотя отправился в заднюю часть резиденции, чтобы ещё раз познакомиться со своим сыном. Держа в голове дневной диалог с Яньцином, он почему-то испытывал странное волнение и стыд перед грядущей встречей. В данном случае он руководствовался исключительно здравым смыслом, хоть внутреннее он желал развернуться на сто восемьдесят градусов и вернуться в свою обитель одиночества, где он вновь будет поддаваться воспоминаниям и скорби. Во всяком случае, он и вернулся домой только для того, чтобы наконец увидеть Шэня и узнать о его самочувствии, чтобы избежать лишних слухов. У него был сын, и его было необходимо воспитать — теперь это его новая реальность, которую он был должен принять как данность. Приближаясь к комнате, в которой жила Мэйлинь и Шэнь, Цзин Юань мог отчетливее различать голос кормилицы и угукание ребенка. Дверь в их покои была распахнута: из неё лился мягкий свет, и пусть он пока не видел силуэта Мэйлинь, Цзин Юань уже мог заметить колыбель, несметное количество погремушек, бутылочек, пеленок и прочих приспособлений для ухаживания за маленькими людьми. Цзин Юань старался не шуметь. Он, словно чужой в собственном доме, постучал по дверному косяку и неловко заглянул в покои. Его лицо сильно покраснело, как только его взору предстала Мэйлинь, сидящая на углу своей кровати и кормящая грудью этого маленького червячка в детской полосатой шапочке. Девушка подняла голову и широко улыбнулась.       — Я прошу прощения, что помешал… — пробурчал Цзин Юань, деликатно отвернув голову в сторону.       — А чему вы помешали-то? Заходите, господин! Милости просим! — задорно, но в то же время тихо провозгласила кормильца. Она старалась не отвлекать Шэня от процесса.       Цзин Юань вошел в комнату, найдя себе место возле стены, и скромно прислонился к ней. Его не покидало ощущение, что на этом празднике жизни, к тому же в такой интимный момент, он лишняя душа. И, похоже, он смущался куда больше самой Мэйлинь.       Мэйлинь входила в ту категорию людей, которым, как полагал сам Генерал, не повезло с возрастом долголетия: она перестала физически заметно стареть в слишком юном возрасте, и на вид ей было не больше двадцати. Достаточно крупная, но в то же время пропорциональная, розовощекая, с мягкими чертами лица, Мэйлинь держала на руках Шэня, который сильно сжимал губами её темный сосок. Цзин Юань не был уверен, было ли ему позволено наблюдать за этим процессом, но искреннее любопытство на гране с жутким смущением не давало ему опустить глаза. Однако, чтобы не показаться грубым, он сосредоточил взгляд на бледноватом лице Шэня, которое за две недели разгладилось и меньше походило на изюм. Мэйлинь, удерживая на одной руке ребенка, заправила выпавшую прядь смоляных волос обратно под платок, завязанный в плотный узел под затылком. Поймав озадаченный взгляд господина, девушка снова улыбнулась и заговорила немного хрипловатым голосом с сильным южным акцентом.       — Мне не удалось с вами познакомиться лично. Меня зовут Мэйлинь. Меня наняла Леди Лили… — на этих слов Цзин Юань наконец поднял голову и встретился с ней взглядом. Мэйлинь тут же осеклась, решив, что всю конкретику можно опустить. Выражение её лица стало искренне печальным, и она стала первым человеком, который за эти две недели отважился выказать свои соболезнования напрямую. — Господин, мне ужасно жаль, что все так обернулось.       Цзин Юань смотрел на неё беззлобно, а потом он прикрыл глаза и покачал головой. Её соболезнования стали замком на двери в прошлую жизнь, и только сейчас в его разуме возникла искорка мысли, что надо учиться жить дальше. Эти слова были сожалением о том, что уже произошло, и хочешь не хочешь, а уживаться с новыми условиями надо было. Цзин Юань тяжело вздохнул и кивнул в знак благодарности.       — Рад познакомиться с вами, леди Мэйлинь. — Произнёс он, снова посмотрев на неё.       — Не стоит фамильярности. Зовите меня просто по имени! — Мэйлинь простодушно улыбнулась, а затем на мгновение опустила голову и устроила Шэня поудобнее. Она поправила его ручонку, которая протиснулась между её телом и рукой. Цзин Юань приметил, как бережно она брала его за локоток, используя только свои тонкие пальцы. Затем она снова приложила свою вторую руку к первой, которой держала малыша, и положила на его затылок ладонь. Мэйлинь, глядя на Шэня, улыбнулась.       Цзинь Юань молча наблюдал за ними, а затем снова обратился к девушке.       — Сунь Мин сказала, что у него… колики. — Его интонация больше походила на вопросительную, потому что он не был уверен в правильности произношения этого слова, которое за вечер успело вылететь из головы.       — Ах, да. — Мэйлинь кротко кивнула. — Судя по всему, у Шэнёчка действительно колики. У крох это бывает. — Увидев озадаченную реакцию, она решила ввести господина в курс дела более подробно, чтобы успокоить: — Господин, вам совершенно не о чем волноваться. От первого и второго мужей у меня по двойне, от третьего — три таких крошки. И каждый второй мучился от коликов. Шэню я даю укропную воду и делаю массаж животика. Он у вас сильный мальчишка, справится!       — Извини, сколько? — потерявшись в количестве, Цзин Юань резко поднял голову и выпучил глаза, забыв о коликах напрочь.       — Сколько кого? Мужей или детей? Или вы про укропную воду?       — Я про детей.       — У меня таких малюток семь было! — гордо подытожила она.       Цзин Юань, не веря собственным ушам, прислонил затылок к стене. Его чрезмерно удивленная реакция не могла не вызвать тихий смешок у Мэйлинь. Генерал же не мог поверить в то, что эта девушка смогла родить и воспитать семерых. Это значило, что почти всю жизнь она ходила либо беременной, либо с детьми на руках, но, вероятнее всего, она делала это всё одновременно.       — Я очень люблю детей! — продолжила она, и когда она заговорила об этом, её голубые глаза словно засияли ещё сильнее, чем прежде. — Люблю за ними ухаживать, но самое главное: смотреть, как они растут. Это же такое чудо! Видеть то, как из этого комочка постепенно вылупляется личность! Пусть в младенчестве они все выглядят похожими, но, взрослея, они все становятся такими разными… И, знаете, глядя на вашего сыночка, мне от чего-то кажется, что он будет похож на вас! У него ваш нос!       Цзин Юань слушал её молча. Он не мог разделить её восторг и любовь к детям, потому что пока к собственному он не испытывал даже привязанности. Долгое время он чувствовал себя загнанным в угол, потому что не мог разобраться в своих чувствах Шэню, но после монолога Мэйлинь он сделал неутешительный для себя вывод: он понял, чего он не ощущает. Он не питал к Шэню ни грамма любви. И сейчас он смотрел на него, как на чужого ребенка, у которого, по странному стечению обстоятельств были глаза Лили и его нос.       Шэнь, тем временем, утолил голод, и Мэйлинь снова спрятала набухшие от молока груди под сорочку.       — Хотите его подержать? — спросила она, снова взглянув на Генерала и по-прежнему улыбаясь.       — Нет, думаю, не стоит. — Достаточно резко ответил Цзин Юань, но ответ его звучал, скорее скорбно, чем раздраженно.       Малыш внезапно заплакал, и вся комната вновь наполнилась визгливым криком, неприятно звенящим в ушах. С непривычки Цзин Юань поморщился и отпрянул от стены. Мэйлинь взяла Шэня поудобнее и поднялась с кровати. Она приложила его к плечу, начав гладить по спине. Не зная того, что эта девушка вырастила семерых детей, можно было бы удивиться тому, как она спокойно держала вопящего младенца возле своего уха. Цзин Юань смотрел на его затылок, продолжая морщиться от неприятных звуков.       — Ух, маленький… Животик болит? Я знаю, знаю, Шэнёчек… — Когда Мэйлинь разговаривала с младенцем, её голос становился намного мягче и тоньше. В иных обстоятельствах этому можно было бы умилиться. — Господин, это надолго. Приходите к нам завтра. Вам стоит отдохнуть, у вас ужасно усталый вид…       Сопротивляться Цзин Юань не стал. Пожелав доброй ночи (хотя в условиях того, что Шэнь вопил всегда, когда бодрствовал, это прозвучало как издевательство), он быстро ретировался из комнаты, прикрыв за собой дверь. Мэйлинь смотрела ему вслед, и как только он покинул пределы её спальни, тяжело вздохнула. Из всех возможных причин, почему Шэнь страдал от коликов, она выбрала одну, наиболее явную, но звучащую достаточно иррационально. Как мать семерых детей, она понимала, что дети испытывают стресс, когда чувствуют нелюбовь. И Шэнь сейчас заплакал не из-за того, что у него снова заболел живот, а потому что отец отказался взять его на руки.