Глава 19

Кофе на столе остыл. Листки конспектов, исписанные мелким аккуратным почерком, были разбросаны по кровати. Сакура сидела с ногами под себя, в его черной рубашке — единственное, что было на ней — и безвольно смотрела в экран. Онлайн-платформа университета была снова недоступна с ее устройства. Уже которую неделю. Хатаке словно бы отрезал ее от мира. Сколько она уже здесь? Вечность? Больше? Он вошел в комнату — без стука, как всегда. Да и с чего бы. Его дом — его правила. Остановился в дверях, в костюме, слегка уставший, но спокойный. Как человек, который знает, что все под контролем. Даже она. Особенно она.       — Ты снова пытаешься подключиться? — спросил он игриво, искоса глядя на экран. Она резко захлопнула ноутбук.       — Это моя учеба. Мой последний курс, и у меня пересдача. Я не брошу все только потому, что ты решил, будто знаешь лучше. Он подошел ближе, опустился на корточки напротив нее. Его голос был мягким, но в глазах — стальной холод.       — Я не решал. Я защитил тебя. Ты даже не представляешь, насколько. Ты не ходишь на пары, потому что я договорился. Потому что снаружи ты уже не одна. Она встала, слишком резко, бумаги соскользнули на пол.       — Ты не можешь просто вырезать из моей жизни почти шесть лет учебы, то, ради чего я жила. Он встал тоже. Выше. Сильнее. Но не тронул ее. Только посмотрел — пристально.       — Это уже не важно. У тебя другие задачи теперь. Ты рядом со мной. Все, что было — это до.       — Ты ошибаешься, — сжала губы она. — Я до сих пор я. Я все еще могу сдать сессию. Закончить практику. Вернуться в больницу. Он усмехнулся. Почти ласково.       — Возвращаются только те, кто уходил по своей воле. А ты не уходила. Он подошёл ближе. Касание руки — к ее щеке. Слишком нежное для того, сколько в нем подчинения.       — Ты же знаешь, я уже все уладил. Сенджу — одна из спонсоров. Она думает, ты работаешь в нашей медицинской группе. На передовом проекте. Возможно, получишь даже диплом с отличием. Зачем тебе бегать по коридорам кампуса с девочками в халатах?       — Потому что я не игрушка, — прошептала она. — И потому что ты играешь не только с моей жизнью, но и с жизнями людей. Я это вижу. Все ближе. Какаши смотрел на нее. Тишина растянулась, будто провал. Потом он сказал тихо:       — Dura lex, sed lex. Закон суров, но это закон. Только у меня — свой. И ушел из комнаты. Медленно, сдержанно. Она осталась одна, среди разлетевшихся страниц. Как среди пепла в бесконечной пустыне — безвыходное, однако, положение. Харуно закипает изнутри, а его рубашка, треклятая, пахнущая им и ночной похотью, вот-вот сгорит на теле. Сакуре стоило ожидать подобной реакции от мужчины — но она знала, он не непреклонен. И в его системе есть пробел. Девушка раздраженно хватается за волосы на голове, пока надоедливый ноутбук в сотый раз проигрывает одно и то же уведомление. Зашла в системные файлы компьютера. Там — снова пусто. Перехваченный доступ. Но на полке вдруг оказался его планшет. Он забыл его. Или оставил. Специально. Она знала, что у нее есть ровно пять минут. Может — десять. Но это в случае, если она решит воспользоваться возможностью. Сердце больно кольнуло — когда-то у нее уже была такая возможность. Но все это оказалось игрой в кошки-мышки. Чем же чревата эта ловушка?

***

Последние дни были странно ровными. Слишком ровными. Какаши стал внимательнее, реже повышал голос, даже приносил ей чай по утрам — улун, с медом. Гладил по волосам, называл ее «умницей», когда она помогала с корректировками формул. Он почти не злился. Даже тогда, когда в отчетах появлялись провалы. Даже когда исчез один из подопытных. Но спокойствие было обманчивым — как гладь воды над трещиной. Сакура не бралась за планшет. Даже не смотрела в его сторону. Избегала его, точно он чем-то заражен. Не касалась телефона, не интересовалась паролями. Потому что помнила — в тот раз все закончилось тем, что она по сей день замечает за собой страшную дрожь в руках. Что-то разбилось в ней в тот день, с треском. Он тогда почти ничего не сказал. Только смотрел долго, будто ждал, пока она сломается сама. Видимо дождался своего, оттого и подобрел. Теперь она знала: даже если он улыбается — не значит, что внутри не копится буря. А все это — психологическая война, где они, точно стратеги, продумывают свою каждую следующую атаку. Днем она сидела у окна в гостиной — уже излюбленное место, оттуда простирался вид на пустынные «луга» мнимой свободы, где каждое дерево казалось частью тщательно продуманной тюрьмы. Она читала медицинские статьи, как раньше, делала вид, что учится. Хотя на самом деле — просто пыталась остаться собой. Пыталась не сломать то несчастное и крохотное, что у нее осталось от себя. Она злилась. Даже не на него. А на себя — за то, что думала: сможет его изменить. Что уговорит, убедит, заставит поверить, что ее свобода не угрожает его миру. Она забыла, кто он на самом деле. Очень часто забывала, но не переставала думать. Он — не просто какой-то корпорат. Он — продукт своей боли, шрама, паранойи. А теперь ещё и чего-то нового. Того самого чувства, «невиданного ему раньше» — но в голосе, в глазах, в походке появилась какая-то… избыточная сосредоточенность. Будто он на грани чего-то большего. Или худшего. По Какаши сложно было сказать сейчас что-либо. Девушка вымученно радовалась тому, что половину его внимания отнимает его гребенная корпорация со своими «зловещими» планами, так что он не стоит над ней ежесекундно. И впрямь радость. Она слышала по звонкам — в компании дела пошли в гору. Новый препарат оказался действенным — особенно в связке с нейропротезами. Люди, которых раньше считали «неудавшимися», теперь демонстрировали сверхчеловеческую скорость реакции. Иногда — потерю боли. Иногда — потерю «я». Он стал спокоен, потому что почувствовал власть. Контроль. Результат. Но она понимала: это временно. Пока все идет хорошо — он почти не опасен. Почти. Но сколько продлится это затишье, когда он взорвется снова? Когда ей ждать изнуряющей боли вновь? И все же она почувствовала — скоро наступит новый виток. Потому что препараты не работают одинаково на всех. Потому что кто-то обязательно сорвется. Или исчезнет. Или проговорится. А за этим он следил тщательнее всего. А главное — потому что она все еще здесь. И она все еще дышит. А значит — он не чувствует себя до конца уверенным. Это читалось и в его взгляде, вечно хищном, но до ужаса осторожным. Хатаке играл в отношения, подносил себя с милой стороны, пытался говорить то, что говорят любовники своим женщинам. Сакура могла бы похвалить его актерскую игру, если бы так не боялась за действительность происходящего. Игра, просто игра, вновь напоминала она себе. Мужчина был настойчив, он начинает заигрываться — это… пугает. Харуно существует в омуте его игр разума, раз за разом пытаясь выжить. Уже привыкла как будто, делает все на автомате.       — Мне нравятся твои короткие волосы, — как-то невзначай выдыхает он ей в шею, дыхание у него жутко горячее, можно обжечься. Какаши поглаживает тонкую открытую шею пальцами, сминает девичью кожу как антистрессовую игрушку. Может, отчасти этой игрушкой Сакура и являлась. Они оба еще не поняли. Розовые пряди скользят промеж его пальцев — какое прекрасное зрелище, розовый цвет напоминает ему о его маленькой победе. Розовый — цвет, обозначающий, что она так и не смогла спрятаться от него. Розовый — его любимый цвет.

***

Этот день выдался странным с самого утра. Он предложил ей поехать с ним в главный офис. Не как гостья — а как помощница, «сопровождающая». Первый раз за долгое время — она выходит за пределы дома. Конечно, под присмотром. Но даже то, как свет скользит по зеркальным стенам бизнес-центра в Минато, кажется ей почти наркотиком. Харуно кажется, она как домашняя собака, которую впервые вывели на улицу — хочется касаться и кричать, вырвавшись наконец из тугих пут поводка. Сакуре не удалось рассмотреть помещение в прошлый раз, когда она здесь была — сна утро после рокового ужина с «группой». В коридорах верхних этажей было почти пусто — не то что внизу на ресепшене. Там, кажется, кипела хоть какая-то жизнь. Девушке было до одури интересно, здесь ли занимаются той самой запрещенной наукой, что тестируется на живых людях? Рано или поздно Хатаке должен доверить ей и это. Она надеется. Какаши ушел в переговорную, оставив ее в холле с планшетом и распоряжением «ни с кем не говорить». Но к ней все-таки кто-то подошел. Было похоже на то, что некто «кто-то» намеренно выжидал возможности, когда же девушка наконец останется одна. Без хозяина. Сакура скучающе тыкается в планшет, стараясь игнорировать нарушителя Хатаковского запрета, но незнакомец оказывается куда настойчивее. Он усаживается рядом, почти случайно, сохраняя дистанцию в полметра, чему Харуно очень и очень благодарна. Ей не нужны проблемы. На нее с толикой интереса смотрит мужчина лет тридцати, в черной водолазке и тонкой ухмылкой на губах. Лицо — отполированная вежливость, слишком безупречная, чтобы быть доверительным. Волосы, черные, смолистые, зачесаны вверх, а на подбородке укладывается такого же цвета бородка. Она где-то видела его ранее.       — Думал, Какаши уже не выведет тебя в свет, — фраза, брошенная как бы случайно, звучало двусмысленно. О чем он?       — Презентации, — видя ее смятение, уточняет он, — Все и в правду были в восторге.       — Я рада, — сухо отвечает она.       — И где же Какаши откопал такой бриллиант? — Харуно молча анализирует, пытается делать выводы. Он обращался к Хатаке без суффиксов — по дружески? Тогда почему «друг» не знает историю ее появления здесь? Она напряглась, но не ответила.       — Понимаю, страшишься босса, — усмехается он, крутя в руках кольцо и пачку сигарет, — Не стоит — даже дьявол дает осечки. Сакура меняется в лице, а поза становится каменной — его голос ей точно знаком, особенно тон.       — Ладно, Сакура-чан, надеюсь ты выступишь на следующей презентации в октябре. Какаши и в самом деле постарался над ней. Он ушел, не назвав своего имени, но оставив после себя табачное послевкусие в воздухе. Она должна знать это мужчину. Сакура сидела у окна, наблюдая, как внизу снуют люди — быстро, механично. Как будто каждый из них был частью единого организма, работающего под этим стеклянным куполом власти. Обыкновенный муравейник — думает она. Но и в этой идеально выглаженной системе есть что-то загадочное и полезное. Ей нужно поближе познакомиться с тем мужчиной, без имеющегося страха обнаружения. Из-за слов Какаши она теперь трясется как осиновый лист — ей ведь не прилетит за этот разговор ни о чем? В этом здании пахло деньгами и страхом. Но еще — устойчивостью. Здесь держалось все. Системы работали. Коридоры были идеально чисты, свет — ровный, как в операционной. Впервые ей пришло в голову: а что, если… не сопротивляться? Что если остаться рядом, быть внутри? И подобраться поближе к этой самой системе? Она мысленно собрала фразы. Логично. Взвешенно. Холодно. «Я могу быть полезна. Медицинская подготовка, аналитическое мышление. Ты все равно используешь мои знания, но без должности, без формата. Ты не доверяешь своим людям — так доверься мне. Я всегда под присмотром. Ты все равно не отпустишь меня, так пусть это хотя бы будет оформлено.» Когда он вернулся из переговорной, она уже знала, как начнет. К дикому зверю тоже надо подходить с лаской, перед тем как неожиданно убить. Какаши выглядит спокойным, не довольным, не разгневанным, просто… спокойным и холодным. Лучшее ли время она подобрала для слов? В коридорах царит молчание, а в лифте — напряжение, его создавали ни Сакура, ни Какаши. Кажется его боялись и работники — оно и понятно. Не стоит винить их в тяготящей тишине, полной страха. Харуно старалась не утопать в этом страхе, сейчас он ей ни к чему. Они сидели в машине. Водитель молчал. За окном — вечерний Токио, бесконечные фары и огни фонарей. Неоновые вывески отражаются на побледневшем лице, отчего-то хочется заснуть.       — Мне нужно дело, — сказала она, не глядя на него. — Я больше не хочу просто быть. Я хочу участвовать. Он смотрел в окно, откинувшись на спинку кресла. Заметно было: он сразу понял, куда клонит разговор, а потому отложил свою книжку.       — Ты уже участвуешь, — мягко ответил он.       — Без подписи. Без статуса. Без смысла. Я хочу официально работать в компании. Тишина. Только шум шин по асфальту.       — Нет. Она ожидала, что он так ответит.       — Почему? Он повернулся. В глазах — не злость, но камень.       — Потому что ты все испортишь. Потому что ты думаешь, что сможешь играть в свою игру. Потому что как только тебе дадут право, ты забудешь про обязанность. А еще потому, что ты — слабое звено. Не в плане ума. В плане морали.

Потому что она уже испортила

Сакура хотела возразить, но он уже отвернулся. Из-за нее все смотрят на тебя по-другому       — Ты не понимаешь, что такое быть мной. Ты не хочешь понимать. А значит — в этой системе тебе нет места.       — А что, если моя мораль прогнулась под тебя? Что, если ты добился своего — сжег мою мораль? — она не сдается. Какаши молчал, перестал реагировать на ее существование, а это, его самое громкое «нет».

***

Они прибыли в ресторан, как всегда. Тот самый этаж, та самая кабинка. Внутри — полумрак. Красное дерево, лакированные столы, приглушенный аромат мяса и специй. Один из охранников поставил перед ней бокал вина. Он сидел напротив, смотрел внимательно.       — Ты злишься, — сказал он. — Но скоро поймешь, что я все делаю правильно. Официант подал блюдо. Оно выглядело идеально. Запеченное мясо с карамелизированным луком и черничным соусом.       — Ешь, — твердо произносит он, пока она с ненавистью в каждом движение берет в руки вилку и нож. Его взгляд смягчился, стал почти теплым.       — Я же сказал, ты уже участвуешь. Просто пока — не как ты хочешь. Харуно вдруг почувствовала, как где-то внутри сжалось горло. А он лишь пил воду, не отрывая от нее своего пристального взгляда.

***

В доме было слишком тихо. Даже часы в коридоре не тикали — он однажды велел их выбросить, «слишком нервные». Она сидела на краю кровати, с полупустым стаканом воды и блистером таблеток в руке. Пальцы дрожали, но уже не от страха — от усталости. Фармакологическая рутина: маленькие белые, розовые, капсула с серой полоской. Усыпляющее, противозачаточные, болеутоляющее. Все как по расписанию. Он сидел в кресле у окна, в полутени, с планшетом. Иногда говорил в гарнитуру — тихо, сдержанно. Порой улыбался в воздух, но не ей. В такие моменты он словно существовал в другом слое реальности. Там, где она была всего лишь переменной в уравнении. Она специально шумно поставила стакан обратно на тумбочку. Ноль реакции. Сакура наигранно агрессивно вздыхает и шумит, пытается вывести хоть на какой-то разговор. Хотя бы на ссору. Какаши не ответил, только медленно провел пальцем по экрану. Она сжала губы. Немо проклиная его всем, чем только можно. А вот это он, кажется услышал. Хатаке чуть повернул голову, как будто проверяя, сказала ли сейчас девушка что-то. В сердце что-то застучало. Пауза. Он снова переключился на свой мир, на формулы, разговоры, цифры, которые она не видела, но чувствовала их вес. Она отвернулась. Сжалась под пледом. Ее «каприз» — это не было на самом деле капризом. Это был протест. Беззвучный, детский, почти глупый. Смотри, как я несчастна. Сделай хоть что-то. Но он давно научился видеть ее насквозь. И игнорировать то, что не вписывается в его порядок. Он не злился. Он просто обнулял. И в этом было страшнее, чем если бы он кричал. Харуно хотела выть от злости — окончательно поняла, не на него, на себя. Наивно предполагала, что может как-то управлять им, играть по своим правилам. Сколько она уже с ним? Должна была понять — а за надежду все равно цепляется. Это жутко утомляет, глаза сами смыкаются. Собственное упрямство бесит, но с собой ты ничего не сделаешь, а на Какаши можно кричать, истерить, и потом снова убегать от него и его выходок. Так она хотя бы будет понимать, что еще жива — что хочет еще жить. Так она все же и засыпает. Сквозь темноту комнаты едва различались очертания — занавески покачивались от ночного воздуха, свет уличного фонаря резал край подоконника. Он не спал. Как часто это бывало — в такие часы его разум разбирал все по частям: проект, формулы, телефонные звонки, люди, которых нужно убрать, и те, кому можно дать еще один шанс. Он сидел в полупрофиль, в полумраке, планшет потух, но пальцы все еще были в напряжении, будто держали в себе команды. А настойчивый голос, его же, но чужой, так и норовит что-то высказать. Какаши не имеет права на него злиться. Сзади — легкий шорох. Затем — сдавленный вздох. Она. Сначала — едва различимое шевеление под одеялом. Потом — всхлип. Рваный, почти детский. Он повернулся. Во сне она тяжело дышала, будто отбивалась. Лоб — влажный, губы шевелились, но слов он не различал. Пока она вдруг резко не повернулась на другой бок — будто спасаясь от чего-то.       — М-мне страшно… — прошептала она, вслепую потянувшись, нащупывая его. — Он пришел за мной… Он не успел отреагировать, как она прильнула к нему, сжавшись в комок под его рукой, прижавшись лицом к его плечу, будто знала, где он. Будто нуждалась. Ее дыхание — быстрое, теплое — било в его шею. Он остолбенел. Реальность — растворилась. Все расчеты, схемы, контроль — исчезли. Осталось только вот это: дрожащая девушка в его объятиях, беззащитная, почти доверяющая. По-настоящему. Это была не игра, не ее осторожная манипуляция, не уклончивый протест. Это было что-то другое. Реальное. И оттого — опасное. Он не знал, что чувствовать. Ему стало… стыдно? Или страшно? Он не знал, когда в последний раз чувствовал что-то подобное. Не знал, чувствовал ли вообще? Но одно он знал точно: в эту секунду он не может ее отпустить.

Слабак

Тихо, медленно, он обнял ее крепче. Провел ладонью по спине, поглаживая, молча, чтобы не разбудить, чтобы она не поняла, как крепко держится за него и не ушла после.