6. Зверь

Сегодня в Лондон пришли первые заморозки, а с ними и долгожданное солнце. Его красные лучи проникли сквозь панорамное окно и упали Феликсу на лицо и грудь. Он специально поставил кровать именно здесь, чтобы можно было просыпаться вместе с солнцем, если захочется. Рассветы сейчас были поздние. На часах — 9 утра. Феликс сладко потянулся, сминая плотную льняную простынь и сильнее закапываясь в утяжеленное одеяло. Кажется, пора было вставать, хотя, как и всегда, торопиться было некуда. Феликс перекатился на левый бок и спихнул на пол человеческое тело. Оно упало с деревянным грохотом — бедняга успел частично остыть. Этому было лет под пятьдесят, средний предприниматель, искавший новых ощущений. Тело обычное, как у человека, лет пятнадцать назад занимавшегося каким-нибудь нетребовательным видом спорта. Суждения поверхностные, лицо тусклое, взглядом зацепиться не за что. Словом, ощущения от него были такие же, как от тарелки овсянки на воде — восторга не вызывает, но для утоления голода сойдет. Легким махом длинными худощавыми ногами, Феликс встал с постели. Одежды на нем не было, как и на трупе. Он подошел к зеркалу, занимавшему часть стены от пола до потолка, и усмехнулся отражению. Как всегда идеален — подтянутый пресс, развитые плечи, художественно растрепанная после сна укладка и матово сияющая кожа без единого воспаления. Удовлетворение своим отражением было первой острой эмоцией, которую Феликс почувствовал за последние двенадцать часов, Предыдущая девчонка ему понравилась — она его бесила, раздражала, забавляла, своей наивностью и тупостью провоцировала насмехаться и делать ей больно. Эта эмоциональная химия Феликсу и была нужна, а сегодняшний ночной гость не вызвал в нем абсолютно никакого отклика. Он бы с ним и не связывался, если бы не зверский голод. Феликс слишком устал в последний месяц и ему нужно было восстановиться. Он даже не спросил имени, когда встретил его в клубе, так ему было насрать. Феликс просто начал называть его Банни, а себя представил Вульфом. Кажется, это было настолько тупо, что, как и всегда, прокатило. К моменту, как они приехали к нему домой, Феликс поймал такую апатию, что не стал даже ничего придумывать — просто трахнул его без какого-либо вовлечения, потом так же просто и без вовлечения убил. Взбодриться не помог даже кокаин. Очередное убийство очередного идиота — сколько таких уже было и сколько будет? Да и какая разница? Если не он, то кто-нибудь другой его прикончит, а если и другой не прикончит — время разберется со всеми. Феликс ничего не мог поделать с этим бесконечным круговоротом мирового насилия. Он был пренебрежимо малой величиной в его масштабах. Нужно было позвонить и договориться о вывозе тела. Хотелось чего-то необычного, непохожего на все то, что он уже делал и пробовал. Возникла идея поставиться героином, но Феликс решил отложить этот досуг до ночи. Днем нужно было встретиться со Скотленд Ярдом и обсудить, действительно ли наркотрафик в центральных районах Лондона так сильно бросался им в глаза. Его шестерки не справились, поэтому он пожелал нанести офицерам личный визит. Из нижнего ящика стола Феликс достал кнопочный телефон. В памяти устройства значился лишь один номер, вместо имени контакта — точка. Мужчина нажал кнопку со старомодной зеленой трубкой, дождался, пока гудки сменятся шумом, означающим, что на том конце ответили, и сбросил звонок. Через полчаса ребята приедут за телом, а он пока сходит в душ. Оставаясь обнаженным, Феликс направился в ванную, наконец-то отмытую от крови Селены. В дверном проеме гостиной на периферии зрения сверкнула сталь, и он замер, повернув голову на этот отблеск. Рыжие лучи восходящего солнца, отраженные от клинка, висящего на стене, осветили его профиль, разбились на ресницах, застряли в каштановых волосах. Этот клинок был единственным напоминанием о прошлом в квартире. Все остальное Феликс лично обновлял раз в полгода, избавляясь от устаревших вещей с той же беспристрастностью, что и от людей — все его дома были укомплектованы по последнему слову техники и моды. Его гости считали меч всего лишь бесполезным сувениром, странной прихотью и безмолвным символом, иносказательно намекающим им на власть своего владельца. Те, кто разбирался в оружии, сразу же обращали внимание на размер — чуть меньше шести футов, слишком много для людей того времени, а значит, настоящим меч быть не мог. Из всех мнений, что Феликсу доводилось слышать, верным было только то, что вывешивая меч в гостиной, он хотел напомнить людям, с кем они действительно имеют дело. Оба лезвия были острыми, и только хозяин знал, что на кромке, несмотря на свежую заточку, все еще можно было обнаружить следы работы клинка — углубления и зазубрины, образовавшиеся в результате столкновения с другим оружием. А уж настоящей, теплой человеческой крови на этом мече когда-то было столько, сколько им никогда не представить. Феликс любил этот меч, его пение в плотном, загустевшем воздухе. В последнее время он все чаще думал о том, чтобы пустить его в ход, но каждый раз приходил к тому, что люди были недостойны того, чтобы марать о них клинок. Стоя под вертикальным душем в просторной кабине, Феликс размышлял о том, что он сам является оружием. Он может решать, кому жить а кому не жить — и ему это почти ничего не стоит. Он, Феликс, всегда одной рукой как бы держит руку на спусковом крючке пистолета, направленного в голову человека (человечества) — одно короткое движение, такое безобидное в своей сути, такое энергетически малозатратное и — бах! В мире станет на одну душу меньше. Бах — еще на одну. Правда, на каждую ушедшую прямо сейчас приходит десяток, особенно на востоке. Человечество расплодилось в последние годы — интересно, смог бы он обогнать рождаемость? Нужно было всего лишь так быстро нажимать на курок, как только это возможно. Сменить скучный короткий ствол на пулемет. На мгновение от этих мыслей на губах Феликса заиграла теплая улыбка, но еще один укол мысли — и она исчезла. Уже много лет его сжирала темная, непроходящая, смертельная скука. Кажется, Феликс перепробовал уже все, что только можно было перепробовать: убеждал политиков в необходимости развязать очередной бессмысленный военный конфликт или принять закон, еще сильнее закручивающий гайки незащищенным слоям населения; переодевался бродягой в Варанаси и жил там около месяца, попивая воду прямо из реки; занимался благотворительностью, спасал котят, ходил к психотерапевту — ее потом нашли мертвой у себя в кабинете. Официальная версия — потеря сознания от жары, падение глазом на стакан с острыми карандашами и повреждение мозга, несовместимое с жизнью. Неофициальная — Феликсу не нравились фрейдисты, особенно слабо разбирающиеся в вопросе. Он считал, что не все в этом мире сводилось к половой неудовлетворенности, было в нем место и для исключительно высокодуховной мотивации. Насаживая чужую глазницу на ручку «Parker», предусмотрительно перевернутую им пером вверх, он хохотал, сравнивая этот акт с проникновением. Пока женщина еще была в сознании, Феликс спрашивал ее — десять минут назад еще аккредитованного специалиста, а не кусок вопящего мяса, — можно ли считать ручку фаллическим символом? Как бы она объяснила свое непреодолимое желание насаживаться на перо глазом снова и снова? В конце концов, он вбил его куда-то под бровь — туда, по его мнению, вводили инструмент для проведения лоботомии. Потом еще одно перо и механический карандаш — кусочки крошащегося грифеля красиво рассыпались по слезному каналу. Нужно было быть полным идиотом, чтобы посчитать это несчастным случаем, но больше фальсифицированных заключений судмедэкспертов Скотленд Ярд не любил только висяки, а улик Феликс не оставлял. Забавно, ведь сегодня они лицом к лицу встретятся с серийником, которого ищут уже почти десять лет. Договорившись с ним об учете наркотрафика, они никогда не узнают, что ключ к десяткам нераскрытых дел был у них в руках, перед ними, в считанных сантиметрах от их блядских значков. Это ощущение было похоже на еще свежее ощущение оружия, приставленного к чьему-то виску. Он снова почувствовал себя хозяином, властителем судеб, дергающим за ниточки, в его руках была возможность сказать им — и они бы все равно ничего не сделали, потому что он мог бы нажать на курок и — бах! Они мертвы. Все до единого. Перед глазами вспенились реки крови, заливающие Скотленд-Ярд. Он представил себя обнаженным, стоящим по пояс в крови. Вторая за последние двенадцать часов эмоция обрушилась на него пьяняще-сладким головокружением и теплом внизу живота. Феликс представил, что теплые струи воды, падающие на него сверху — это кровь. Руки легли на пресс и медленно поползли ниже. Шум снаружи. Грохот стальной входной двери и тихие короткие реплики. Двое. Должно быть подумали, что он, как обычно, не дома. У Феликса с ребятами была негласная договоренность — они предпочитали не пересекаться друг с другом. Сделав звонок контакту «.», он уходил куда-нибудь, не в последнюю очередь потому, что в плохие дни соблазн грохнуть еще кого-нибудь был слишком велик. Люди, приходящие забирать трупы, тоже старались не знать ничего о своих заказчиках из соображений личной безопасности. Кстати, Феликс даже не знал толком, куда они девают тела, но догадывался, что продают на рынке органов. Кажется, он еще ни разу не пробовал выйти к «клинингу» лично. Выключив воду, Феликс тщательно растерся большим жестким полотенцем — это стимулировало кровообращение, и, следовательно, было полезно для кожи, — потом снова посмотрел в зеркало. Мокрые волосы красиво легли назад, а на щеках проступил здоровый матовый румянец. Клинеров действительно было двое. Только в фильмах и книгах их представляют яркими бритоголовыми головорезами в кожаных куртках. Реальность, как обычно, была прозаичной. Двое мужчин среднего роста в дешевых спортивных костюмах, коротко стриженных, с неинтересным темно-русым цветом волос — типичные обитатели Ист-Энда или окраин, встретишь такого в городе — проигнорируешь как пустое место. Как странно было думать о том, что они тоже существуют — где-то там, на своем мелком уровне, путаются под ногами, решают свои мелкие проблемы, имеют власть над крохотным числом событий и душ. Их возня для Феликса уже давно была лишь шумом, а их мир — с приготовлением пищи, походами в супермаркет, моральными дилеммами уровня «могу ли я сдать свою престарелую мать с недержанием в дом престарелых?» — муравейником, который он не сокрушал только по причине того, что это потребовало бы усилий с его стороны. Странно было соприкасаться с этим миром и снова вспоминать о его существовании. У одного работника Феликс заметил тускло поблескивающее обручальное кольцо. Интересно, есть ли дети? Сколько лет и какого пола? Знает ли семья, откуда в ней берутся деньги, или папа работает одновременно вышибалой и барменом в клубе для богачей с щедрыми чаевыми? — А семья знает, чем вы занимаетесь? — спросил Феликс, проходя мимо работников к своему рабочему столу. Из верхнего ящика он достал янтарный мундштук и сигарету. Человек с кольцом испуганно обернулся, чем спровоцировал Феликса на кратковременный приступ веселья. Работник явно не заметил, как хозяин вошел, но как только заметил — поспешил отвернуться. Во-первых, глазеть на заказчиков никогда не стоило, во-вторых, одежды на заказчике не было. — Нет, сэр, — коротко ответил он, тщательно подбирая слова. — Славно. Славно, что ты не смотришь, умный мальчик. Какая разница, есть на мне одежда или нет, — произнес Феликс, закуривая и улыбаясь с зажатым в зубах мундштуком, — если ваш босс учит вас не глазеть по сторонам почем зря. Как считаешь, ты хорошо справился с этим заданием? Второй работник, без кольца, существование которого Феликс до сих пор игнорировал, заклеивая темный мешок, молился про себя, чтобы так и продолжалось. Первый работник судорожно молчал. — Ну же, молчание — тоже ответ, а если ответ мне не понравится, я могу расстроиться — капризно поторопил его Феликс. — Сэр, я думаю, что только вы можете справедливо… — Неправильно. Повисла звенящая тишина. Феликс закрыл глаза, представляя, что Glock 26, лежащий в столе, отделенный от сцены лишь тремя сантиметрами стенки сейфа, уже у него в руках. Что он прижимает холодную сталь к затылку мужика, судорожно заклеивающего ноги предыдущего. В этот момент мужик, как и кот Шредингера, одновременно и жив, и мертв. — Пожалуйста, — вырвалось тихое слово откуда-то снизу, с корточек. — Что? — Феликс очнулся. — Что ты сказал? — У меня семья. Я ничего не видел. Я не смогу вас описать. Пожалуйста. — Да ладно, — легко ответил Феликс. — Даже если опишешь — все, до кого ты сможешь добраться, либо не поверят, либо уже знают. И поверь мне, — он резко зашипел, — неважно кому, если ты попытаешься раскрыть свой грязный рот, я найду тебя раньше, чем ты успеешь договорить. И смерть станет твоей самой заветной мечтой. Когда-то Феликс даже пробовал завести собаку. У него была русская борзая, но вот незадача — умерла. От старости. Он взял ее из приюта, уже довольно возрастную. Слишком мало они жили, эти животные — люди в этом смысле были удобнее. Но держать людей в качестве домашних животных было просто невыносимо, ведь они, в отличие от собак, умели говорить и намного больше жрали. — Вы закончили? — тон Феликса снова выровнялся. — Тогда проваливайте. Он стряхнул пепел на короткий ежик работника, работавшего с трупом ближе к нему. Работник если и заметил, то благоразумно сделал вид, что ничего не произошло. Солнце встало над Лондоном, залило подмороженные улицы по-зимнему желтоватым и морозным светом. На панорамном окне появились мелкие морозные узоры. Кажется, на улице было достаточно холодно — наконец появился повод надеть новое пальто от Saint Laurent. Холодное, накрахмаленное и свежее утро заставляло Феликса желать чего-то такого же свежего, чистого и светлого. Впрочем, эти мысли стали преследовать его еще осенью.