10 декабря

Во сне, больше напоминающем кратковременную потерю сознания, я снова бродил по лабиринту со стеклянными стенами. На этот раз он не ограничился привычными видениями, а я понятия не имею, сколько времени я провел там, бросаясь на идеально гладкие стекла. Я чувствовал себя белой мышью в руках экспериментатора. Где-то в глубине сознания мне было ясно, что любое мое действие так же бессмысленно, как и факт существования этого пространства, но я все равно продолжал разбивать стены, прекратив только когда рубашка на моем плече пропиталась прозрачной кровью, а боль в вывихнутом суставе заставила меня сползти на пол и тихо завыть от злобы. Закрывать глаза тут бесполезно. Это не избавляет от слепящих пейзажей вокруг и не помогает унять жжение в запыленных зрачках, потому что глаза здесь — рудимент. Никому не нужно зрение, чтобы увидеть несуществующий мир. Но всегда можно закрыть руками лицо — пока еще это срабатывает. Мое отражение, прислонившись лбом к стеклу с противоположной стороны, заговорщически подмигнуло, когда я поднял на него взгляд. Я сразу же отшатнулся и поспешил убраться от него поскорее. Сопровождать меня отражение не стало, оставшись стоять, расстроено глядя мне в спину. Я уже знал правила игры. Нужно было лишь дождаться спасения, которое приходило с пробуждением. Дотянуть до критической точки, когда безразличие и апатия сменяются любыми эмоциями, достаточно сильными для того, чтобы выдернуть меня из сна. Продолжая путь, я сворачивал в случайных направлениях. Все равно в ориентировании было толку еще меньше, чем в зрении. Если я шел направо, то оказывался где угодно, только не справа. Если я пытался схитрить и шел в противоположную от выбранного направления сторону, то Мир наказывал меня, снова и снова возвращая в точку, где я начинал свой путь. Брести было больно. Я не был защищен от осколков и холода ничем, кроме тонкой белой рубашки и таких же белых брюк, да и те были изрезаны и изодраны в клочья. Неизменным в одежде оставался только цвет — ослепительный, триумфальный белый, опаляющий мне кожу, как раскаленный добела металл. Даже отвратительное состояние вещей, да и мое жалкое состояние тоже, не смогли погасить его злобного сияния. Наверное, я мог бы снять одежду, все равно этого никто и никогда не увидел бы, но по старой памяти, принесенной из далекого, чужого здесь цветного мира, не стал. Странно, наверное, что я вообще думал о подобных мелочах, оказавшись в самом сердце личностной катастрофы. Я брел бездумно, позволяя ногам самим нести тело в случайном направлении. Мне казалось тогда, что я уже видел здесь все что только мог: живые отражения, ледяные лезвия, торчащие откуда попало, бесконечные пустые пространства и прозрачные океаны, наполненные белым сиянием изнутри, будто кто-то уронил туда россыпь ламп. Я шел, опираясь о сухо сверкающие стены, медленно и монотонно. Все вокруг меня пульсировало и менялось, но мне было слишком все равно, чтобы это замечать. Я устал, по ощущениям, тысячу лет назад. Разум дробился в такт окружающему пространству, а голову изнутри жгло лихорадкой. Я опять остановился, на этот раз повернувшись к отражению спиной, и закрыл лицо руками — так можно было устроить лишь кратковременную передышку, но это было лучше чем ничего. Темнота наконец-то накрыла разум, и я провалился в забытье, — бредовый сон внутри другого бредового сна, — окончательно утратив чувство времени. Я перестал ощущать даже холод стены. В этот момент чьи-то холодные руки обняли меня за плечи. Я резко убрал ладони от глаз, и, зажимая рот чтобы не закричать, вскочил на ноги, попутно стряхивая эти чужие руки с себя. На месте стены стены не было, вместо нее там сидел, скрестив ноги, остролицый человек с белой копной волос, одетый в черное. Он смотрел мне в глаза и чуть виновато, печально улыбался. Его руки взметнулись и потянулись к тонкому шраму на левой стороне лица. Тонкие белые пальцы, раскрашенные царапинами, коснулись брови, затем опустились вниз к скуле, минуя глаз. Мне не было необходимости повторять эти движения за ним — я и без того прекрасно помнил ощущение неровности кожи на этом участке лица. Стало страшно и противно одновременно. Я попятился. Он вдруг беспокойно закопошился, увидев мою реакцию, и легко вскочил на ноги. Я тут же отступил еще дальше, а тот, другой Грегор, обиженно вскинул брови, протянув мне зачем-то руку. — Ты разве не поприветствуешь меня? — неожиданно заговорил он моим голосом. Странное ощущение, возникающее, когда слышишь себя же в записи, накатило вместе с удушающей паникой. Я не собирался ему больше никогда отвечать и сделал еще несколько неуверенных шагов, подозревая, что в любой момент могу оказаться вовсе не там, где планировал. Строго говоря, я искренне надеялся, что провалюсь куда-нибудь, тем самым сбегу и отсижу оставшееся время в каком-нибудь углу, уткнув лицо в колени и игнорируя все остальное. Все так же держа руку перед собой, двойник начал медленно приближаться ко мне, как приближаются к испуганным животным: он делал медленные, но уверенные шаги и непрерывно смотрел мне в глаза. Впервые за два года я ощутил на себе то, о чем много раз слышал от окружающих — колючий и бессмысленно жестокий в своем холоде и пронзительности взгляд. Раньше серые стеклянные глаза, которые я тысячи и тысячи раз видел в зеркале, не казались мне особенными, и я долго не понимал причин, по которым люди предпочитали смотреть куда-нибудь в сторону, разговаривая со мной. Сейчас я сам испытал острое желание отвести взгляд. Спиной я наткнулся на стену. Грегор в несколько упругих прыжков сократил расстояние между нами до пары метров. — Больно, правда? — двойник сочувственно улыбнулся. Я не ответил. Кивком головы он указал на мое вывихнутое плечо и осторожно коснулся одеревеневшей ткани рубашки. Потом уже намного более уверенно начал ощупывать поврежденное место, а я стоял, парализованный ужасом, и боялся даже дышать. — Ты знаешь, что это может быть серьезно? — он наконец убрал руку и теперь стоял напротив меня с отвратительно наивным выражением лица. — Нет. Это сон. Пускай мне даже оторвет здесь голову, я проснусь целым. Двойник покачал головой. — Ты думаешь, что это все ненастоящее. Даже если и так, то тебе все равно не стоит так убиваться. Он аккуратно похлопал меня по здоровому плечу. Я, все еще потрясенный и растерянный, глупо стоял и моргал. То, что я сейчас в прямом смысле говорил сам с собой, зная свой же анамнез, уже мало подходило под определение обычного кошмара. Двойник — это было слишком даже для этого проклятого места, да и этот тип совсем не был похож на знакомую мне пустую декорацию. В прошлые разы я просто его слышал. Добавление настолько реалистичной визуальной компоненты было перебором. Этот мир раньше никогда не отличался точностью воспроизведения реальных объектов, и его картонные детища могли лишь безмолвно двигаться, не более. Я с ненавистью сбросил с себя его руку. — Ты просто кукла, — зашипел я, тыча ему в лицо пальцем, — и я уже слышал твой аудиоспектакль! Избавился тогда — смогу снова! Тебя раскрасили, так я теперь что должен сделать?! На бледном лице призрака отразилось искреннее непонимание. — Что? Кукла? — переспросил он. — О чем ты? Я такой же, как и ты. — Да, конечно, — прежняя уверенность медленно возвращалась ко мне, — Поверь, я видел кошмары и похлеще, чем точная копия себя же! И я нанес удар. Потому что за спиной у меня была стена, а жизнь научила меня, что если отступать некуда — бить нужно первым. Его белокурая голова резко отлетела влево, послышался жалобный стон. Долговязая черная фигура сложилась, упав на колени. Я мог разглядеть лишь его спину, но это не мешало мне искренне надеяться на то, что от правильного лица остались одни только осколки. Паралич вытеснило малознакомое, пьяное чувство. Я злорадствовал над скрюченным на земле существом и упивался своей сообразительностью. Другой Грегор опять застонал, и убрал руки от лица. — Зачем? — хрипел он. — Почему? Я же ничего тебе не сделал. Я усмехнулся и медленно подошел к двойнику. — Я не стану дожидаться, пока сделаешь. Тебя не должно существовать. Ты подделка. Качественная, правда, но это ничего не меняет. Я сталкивался с иллюзиями пострашнее, пока бродил здесь. Хотя, это правда было очень неприятно. — Подделка? — он поднял на меня невинный взгляд. — Да… Да. Конечно. Только у меня кровь красная. — Что? Действительно, под носом и на ладонях у него багровела кровь. Настоящая, жидкая, алая, она горела в белизне окружающего пространства. Я опустил взгляд на свои руки, на сбитых костяшках выступила вода. Я вдруг понял, что красная кровь — это знак принадлежности к тому миру, из которого я выпал, потому что детища этого были слишком искусственными для того, чтобы иметь человеческую красную кровь. Парализующий страх вернулся: я что, подделка? Это означало, что я никогда не проснусь, останусь здесь, в то время как проснется он, и будет жить, и никто не догадается, что я заперт здесь, потому что там, в далекой реальности, я останусь, неуловимо таким же, но не собой? Я начал задыхаться и, к счастью, в этот раз в далекой цветной реальности ударился головой об изголовье.