Первое дело

Так прошло два года. Мне уже 19. На мне изумрудное платье с туфлями на золотой пряжке, мои густые, вьющиеся, рыжие волосы собраны в ниспадающую до самых пят косу, изящные лодыжки выгодно подчеркивают толщину оной. Упругие большие груди под высоким корсетом притягивают взгляд. Даже девушки в банде заглядываются на них. Они больше чем у Карен, и крепче, чем у Мэри-Бет. Но я не заостряю на них внимание, ведь не я, а природа решила создать меня такой. Мое платье покрывают замысловатые узоры, изображающие охотничий сюжет. На нем собаки загоняют кабанов и оленей, охотники с ружьями преследуют их на конях. Извилистые, раскидистые деревья дополняют картину. Меж ними течет ручей. Кажется, я слышу его рокот, слышу чириканье птиц, что сидят в вышитых ветвях, различаю стрекот насекомых и звук ветра, что колышет листву. Солнце пробивается сквозь ветви, падая в темную чащу, на которой проистекает охота на кабанов и оленей, освещает животных, собак, охотников и коней. Мой взгляд скользит дальше, останавливается на красивом браслете, овивающему изящное, тонкое, аристократическое запястье. Оно из серебра и выполнено в виде переплетающихся ветвей и цветков, в каждом из которых по маленькому бриллианту. Подарок мне от Артура. Артур… Мой взгляд скользит вперед, по дороге. Останавливается на густых кустах можжевельника, которые небрежными будто бы росчерками кисти художника лохматятся вдоль дороги, похожие на притаившихся черных псов или пасмурные дождливые тучи, на ершик трубочиста. Невидимый глазу, за ними скрывается Артур… Я устремляю взгляд обратно на дорогу и слышу скрип колес. И вот уже вижу телегу, запряженную двумя крупными лошадьми: бельгийской и шайрской. Бельгийская лошадь имеет красноватый оттенок и фыркает в сторону, выпуская струи белого дыма на мороз. Шайрская же идет статно, уверенно, она черная в белых носочках, длинная грива водопадом струится по могучей шее величественного животного, доходит до самой грудины, и я не могу не любоваться великолепием, моментом, в котором так явно проступает совершенство природы, что сотворила нас всех и создала такими, какие мы есть. Какая неведомая сила решает, какими нам быть?.. Что солнце встает на востоке и садится на западе?.. Придумывает все эти разнообразные формы и размеры, копыты и гривы, травы и грибы, оттенки лазурного неба над головой и блеск рыбьей чешуи в лучах просыпающегося светила?.. Меня пробрала дрожь от этого осознания собственной ничтожности во вселенной и разнообразия, непознанности, загадки Мироздания, открывшегося мне в тот момент. - Тпру! Хриплый, чуть шероховатый, прокуренный, мужской голос кучера настиг моих ушей, проник внутрь, дав сигнал нейронам, дав понять, что карета уже близко, ведь я слышала его достаточно хорошо, и это соответствовало и видимому: карета приближалась, лошади становились отчетливее, и теперь я видела сидящего на козлах мужчину. Вид его на секунду разрушил магию момента. Крупный, круглый нос в оспинах, нарушенный овал лица, скошенного, как подтаявшая свеча, заплывший глаз, безвольный подбородок и крупные фингалы под глазами, некрасивая щетина, неровные желтоватые зубы, отсутствующие в некоторых местах, который открывал его чуть приоткрытый рот, опущенные плечи и неопрятная одежда. Коленки такие острые, что казалось, штаны вот вот окажутся проткнуты ими. В узловатых руках он держал поводья, которые были запряжены в лошадей, и он и говорил “Тпру”, как поняла я. Вот карета приблизилась, и я различила детали. Это был дилижанс, в котором ехали люди, его панели были достаточно изящны, из черного дерева и с разнообразными узорами растительного характера. Дилижанс казался достаточно новым, и хотя кучер оставлял желать лучшего, я полагала, внутри дилижанса сидят достаточно состоятельные люди. И в самом деле, когда дилижанс подъехал достаточно близко я, приглядевшись пристальнее, увидела достаточно отчеливо причесанную голову, высунувшуюся из окна дилижанса, она принадлежала женщине. Прическа женщины была высокой, волосы уложены в причудливую конструкцию, напоминающую торт, в ней также виднелись заколки, в который я определила, приглядевшись, драгоценности. Заколки явно были из серебра и в них блестели на тусклом солнце, что стояло в небе, поскольку был день, синие камни, в которых я узнала сапфиры. Лицо женщины покрывала пудра и румяна, ярко накрашенные губы имели алый оттенок, на немолодом лице различались черты аристократие и голубые глаза, окоймленные длинным черными ресницами, оттеняющими веки. Высокий кружевной воротник торчал из ее одежды, свидетельствуя о богатстве. Это была наша с Артуром цель. Мы собирались ограбить дилижанс, и я служила приманкой. Это было мое первое дело, и я значительно волновалось, от чего мои щеки соблазнительно покрывал румянец, а высокая упругая грудь часто поднималась и опускалась под корсетом. Тележка подъехала. Кучер увидел меня, сидящую на земле, безоружную и беззащитную. На лице его, некрасивом и потрепанном, отобразилось удивление, но и не доверие тоже, а голова женщины расширила глаза. - Почему мы остановились? - Раздался из кареты мужской голос в летах. - Тут женщина на дороге, - ответил кучер, который замедлил движение дилижанса, увидев на дороге меня, так что лошади зашагали медленнее, а колесы заскрепели, тормозя, и вся конструкция почти остановила свой путь, вызвав реакцию пассажиров этими событиями. - Какая женщина? - Спросил уже знакомый мужской немолодой голос из дилижанса, принадлежавший, по всей видимости, едущему в карете пассажиру, вероятно, мужу женщины, выглядывавшей наружу оттуда же и по-прежнему рассматривающей меня. - Я не знаю, - пожилой кучер ответил, окончательно останавливая повозку, а две лошади встали, роя землю копытами. Дул легкий ветер, слегка теребя их гривы, шайрская лошадь принялась есть жухлую траву у себя под ногами, а бельгийская понуро опустила голову, явив собой печальный вид, будто бы что-то тяготило величественное животное, так высокомерно порабощенное и поставленное себе на службу Человеком, использовавшим его природную мощь и стать для того, чтобы облегчать себе жизнь. - Мисс, что-то случилось? Вам нужна помощь? Почему вы сидите на дороге? Женщина в окне фыркнула, ее красивые губы некрасиво изогнулись, а прическа-торт негодующе заколыхалась, как бы подчеркивая презрительное отношение ко всей сложившейся ситуации и моему бедствующему положению. - Мы что, из-за каждой голодранки будем останавливаться?! - голос у нее был пронзительный, визгливый и неприятный, как звук пилы, которой Чарльз по утрам распиливал поленья в лагере по утрам, от него волоски у меня на руках и затылке неприязненно вздыбились, да так и остались стоять колом, на затылке, а вся кожа покрылась крупными мурашками, как россыпью крошечным песчинок. - Я требую продолжить поездку! - Женщина на дороге? - Мужской голос неизвестного мужчины из недр кареты достиг моего слуха, когда женщина замолчала, и я повернула голову, чтобы посмотреть, как из другого окна высовывается еще одна голова. Голова была в цилиндре, и принадлежала мужчине. Он был не молод, у него были седые виски и пышные усы щеткой, пронзительные серые глаза нашли мои ярко-изумрудные, наши взгляды встретились, смыкаясь посередине, и я обратила внимание на его высокий лоб, покрытый сеточкой морщин, заостренные скулы, пенсне на носу. Он был ученый, поняла я, и богач, по тому, как дорого смотрелась его одежда, включающая головной убор и богатая одежда со смокингом и рубашкой. Когда его рука высунулась оказалось, что она облачена в белую перчатку, что только придавало мужчине аристократичности. - Было бы бесчеловечно с нашей стороны оставить столь прекрасную юную леди в беде. Мисс, почему вы сидите на дороге, на вас напали? - На меня напали, - я опустила голову, глядя вниз, на старую траву и пыльную дорогу, стараясь звучать естественно, чтобы они ничего не заподозрили. Наш план был ввести их в заблуждение и ограбить. Обычно на моем месте была Мэри-Бэт, но в этот раз Артур взял меня. Мэри-Бет поехать не смогла, так как с позавчера Гримшо поймала ее за чтением, и выдрала ремнем, так что сидеть Мэри-Бэт теперь не могла, и стирала, закусывая губу от боли и едва сдерживая слезы стоя, хотя Мика предлагал ей сесть ему на колени, обосновывая это тем, что они у него мягкие, удобные и “подойдут такой юной прекрасной особе куда больше таза с грязными тряпками”, но Мэри-Бет отказалась. “Недуг” Мери-Бэт не прошел ни на следующий день, ни на следующий после него, как и не утихло ее горе, ведь Гримшо отдрала ей не только пятую точку, но и страницы от любимых книжных романов. А лежать на деле было нельзя, так как вид лежащей Мэри-Бет мог вызвать у жертв сильное чувство тревоги и подозрительности, вынудив тем самым проезжать не останавливаясь, ведь они могли решить, будто она сильно ранена, или даже мертва. Нет, Мэри-Бэт надлежало сидеть, и сделать этого несчастная безутешная девушка решительно не могла в силу сложившейся из несчастливых обстоятельств предыдущих дней от рук недовольной ее поведением Гримшо ситуации с попой. Поэтому на дороге сидела теперь я, глядела на землю и готовилась выхода Артура, который должен был напасть на богатеев как только обстоятельства сложатся должным образом. Моей же задачей было стать приманкой, заманить жертв и усыпить их бдительность. Это был достаточно распространенный прием, который банда неоднократно использовала, как правило, избирая для этой цели Мэри-Бет, но как говорилось ранее, сейчас девушка заняться делом не могла, и столь привычное ей дело выпало теперь на долю мне. Они с Артуром часто проворачивали это вдвоем, но иногда она ходила с Биллом, Хавьером, Дядюшкой и Хозией. Чарльз грабить не любил. По правде, я вообще не понимала иногда, что он забыл в нашей банде. Нет, иногда он, конечно, грабил поезда, например, этот поезд Корнуолла, и паромы, например, этот паром Блэкуотера, но в целом вел себя как-то непонятно и не по-бандитски, мне кажется, ему проще было бы найти работу в городе или продавать шкуры, но он предпочитал колотить гвозди в лагере и кормить охотой прорву народа в банде, обосновывая свой выбор тем, что за рамками банды “его никто не понимает”, а в банде он видит некое равенство и братство. Поэтому с Мэри-Бэт на ограбления Чарльз не ходил, но иногда они сидели вместе и вили венки из цветов, а иногда он играл ей на губной гармонике, и она плясала. Если не видела Гримшо, конечно. Если Гримшо видела, девушка предпочитала такого не делать, так как в прошлый раз заметив, что Мэри-Бет танцует под гармонику Чарльза Гримшо едва не сломала ей челюсть. Очень просился на ограбление с Мери-Бэт Мика, но отчего-то каждый раз у девушки возникало дурное самочувствие, так что раз ей пришлось даже прилечь до конца дня, и не помогла ни гармоника Чарльза, ни подношение Мики - пятьдесят мятых, окровавленных долларов, которые были тут же изъяты Гримшо, ни даже соловьиные трели Хавьера, пытавшегося развлечь даму музыкальными усладами. Погруженная в свои думы, я сперва не заметила, как раздался оглушительный выстрел, а когда вскинула голову, и мои длинные пушистые рестницы изумленно взметнулись в потрясенном хлопаньи, обнаружила, что человеческое тело рядом со мной падает на землю, лишенное жизни стремительным и безжалостным выстрелом, произведенным со стороны стрелявшим. Повернув голову, я увидела, что стрелком был никто иной как Артур Морган, поджидающий все это время в кустах можжевельника. Светловолосый бандит грозно смотрел на противника, его густые брови сдвинулись на переносице, волевой подбородок выставлен вперед, челюсть ходит от едва сдерживаемой агрессии. - Это ограбление, - хриплый его низкий голос пронзил внезапную тишину. - Не двигайтесь, или буду стрелять, - он грозно предупредил, направляя карабин на оставшихся в дилижансе. На нем была его отцовская кожаная черная шляпа, которую он носил в честь отца, хотя тот и бил его и его мать. Она отбрасывала глубокие темные тени на его лицо. Его любимая синяя рубашка в полоску была слегка расстегнута на несколько верхних пуговиц, открывая широкую, волосатую грудь, сильную и слегка вспотевшую. Рубашка была грязной и где-то ее нужно было зашить, но Артур продолжал ее носить. Поверх рубашке на нем сидела, как влитая, его коричневая кожаная куртка, тоже видавшая виды. На Артур любил эту куртку ни на что бы не променял. Верная сумка через плечо вмещала в себя все самое необходимое, а через короткое время будет вмещать и то, что позволит это необходимое в обозримом будущем приобрести и восполнить. Поношенные джинсы в заплатках, где-то грязные, где-то протертые, облегали сильные накачанные ноги, грязь покрывала их концы, заправленные в высокие черные кожаные сапоги со шпорами, которые бренчали на каждом шагу. Солнце золотило волосы Артура, отражалось от бронзовой рамы карабина, таяло в его шоколадно-зеленоватых глазах, которые всегда так завораживали меня. Эти глаза бывали такими разными. Было в них столько противоречивого. Могли они быть мягкими, добрыми и понимающими, как глаза кормящей матери, заглядывающей в лицо своего бесценного дитя, нянчащей его на руках. Могли они светиться озорством и весельем, и заражать энергией, в те редкие моменты, когда Артур не был смур и не огрызался и не кидался на всех подряд, как делал это обычно. В те же моменты, когда Артур был как обычно, глаза его бывали суровы, и взирали на мир с какой-то предвзятой недоверчивостью, жестким цинизмом, колючестью, что раскаленными шипами ежа отпугивала от себя окружающих, жалила смевших сунуться ближе, обжигала порой самых близких, коим не повезло оказаться рядом, пронзала холодом. Сейчас глаза его утратили обычный сине-зеленый оттенок, приобретя оттенки грозового неба, готового разразиться штормом. Взгляд примораживал к месту, забирался под кожу ледяными коготками, сотнями острых лезвий пронизывал вашу душу, как град индейских стрел. - Не стреляйте! - испуганным голосом прокричал немолодой мужчина в цилиндре и богатой одежде, в его глазах мелькал страх, а лицо выражало крайнюю степень испуга: грозный, неумолимый вид Артура произвел на него должное впечатление, напугав, должно быть, до полусмерти, так что он весь побелел как простыня и задрожал крупной дрожью как осиновый лист. Казалось, мужчина хочет провалиться сквозь землю, лишь бы не быть под пристальным взглядом этих суровых, убийственно ледяных, пронзающих светло-зелено-голубых орб. - Мы отдадим вам всё что скажете, только не стреляйте! Раздался пронзительный крик. Это кричала женщина, её вопль орошал пустынную землю будто пробившийся среди пустыни ливень, по которому изголодалась пересушенная земля. - А ну тихо! - Артур гаркнул, его голос громом прокатился окрест, расколов день пополам, и он начал медленно двигаться вперёд, его шпоры громко звякали при каждом шаге, а бельгийский и шайрский кони испуганно ржали, вскидывая морды к небесам. - Давайте все свои ценности! Раздался сухой, как ударившая в ствол умирающего дуба молния, щелчок: я ввела курок на револьвере, и теперь целилась в даму. Быстро ограбив их, мы уехали. Позже в лагере… - Ты молодец, - Артур сжал мою ладонь. Я смущённо зарделась. Датч поздравил меня с первым успешным делом, и мы, отужинав, легли спать.