2

      Морозная зима встречает ледяными ступнями, чуть выползавшие из-под одеяла. Девушка очнулась, но уже не от кошмара. Сон ей приснился, самый настоящий, наполненный неясными чувствами, которые она не изучила в душе своей. Смутил ее лишь момент присутствия ее нового знакомого в этом сне.

***

Стоят, снова у ее подъезда, снова контакта зрительного она избегает, смотря в ноги себе. —почему ты в ноги себе смотришь? — спрашивает ненавязчиво, тоже в ноги смотреть начинает, но уже в свои. Кроссовки, не теплые, ворованные, зато гордо описывает их как «московские» — а куда мне еще смотреть? — вопрос на вопрос. Не хочет отвечать, что именно сапожки ее от мыслей страшных отвлекают. Именно снег, прилипающий к подошве, привлекает внимание куда сильнее, чем хлопья того же снега, падающий с неба. К тому же, тот, что на асфальте — в глаза не попадёт случайно. — на меня. — сердце Софьи пару ударов пропускает. Глазами щелкает, ища в себе силы поднять взгляд, да веки только опускает окончательно, в себя приходя. Думает она, что глаза на него поднимет только через окно, засматриваясь на шапку его смешную и то, с трудом огромным. Боится она, что взгляд ее почувствуют, обернутся и тут настанет уже неловкость огромная. Как она вообще посмела смотреть на кого то, кроме папеньки и маменьки родненьких? Только им она в глаза смотрит, своими светит. Знает она просто, что если бы не они, глазки ее не сияли, да и глазок у нее не было бы вообще.

***

      Глаза открывает, в чувства себя приводя. Девушка даже подумать не могла, что такой разговор правда мог ей присниться. Послевкусие ото сна странное. Будто такое правда было, но отчётливо знает, что всю дорогу она его как огня боялась. Огонь красивый, завораживающий, но опасный до жути, поэтому и на расстоянии стоит находится, как с ним.       А сон был, словно в сказке, а необычной такой. Не пропитана она блеском, да шелком. И все же, не было в ней и капли той суровой грусти, о какой писал Федор Михайлович. Какой то сон, что дает слабую слабость в теле, стоило проснуться. Страх, который преследовал на протяжении всей жизни на мгновение прекращался. Софья не проснулась в позе эмбриона, скрещивая руки в замок, дабы согреть и пот уже был теплый, а никак не ледяной, и мурашки не приходилось отгонять поглаживаниями по плечам и ногам. А холод в комнате ее, тут был совсем не при чем. Проснулась она под теплом одеялом, да и спала бы дальше, если бы не лодыжки, что уже замерзли от нахождения вне ее некого «царства покоя». Хотя и покоем ее местечко назвать сложно, учитывая, как часто она просыпалась посреди ночи, а бывало и несколько раз, от тех же кошмаров, что заставляли душу терзать.       И страх ее был вызван не потасовками под окном, не возгласами, которые она слышала летом из открытого окна, которое и открытым было, чтобы хоть как-то пыл свой остудить, от тепла сумасшедшего. Вернее, потасовки были лишь частью. Другой частью был страх, что ее впихнут в эту потасовку, как в машину замызганную. Страх был в том, что рано или поздно, стоит ей покинуть дом родной, — который так и манил остаться дома, быть пригретой маменькой, — так и не вернется она обратно. Ни завтра, ни послезавтра, даже через год не вернется. Не обнимет ее мама больше, не напоит чаем, борщом не накормит и перед сном в лоб не поцелует, а в ответ на нее не посыпется; «ну мам, я уже взрослая». А папа больше не зайдёт к ней в комнату с кружкой того же чая, не сядет рядом на кровать ее, не расскажет, как день его прошел. Этого Софья боялась.       Боялась пропасть, боялась родителей больше не увидеть, не пройтись по улочкам знакомым, за снегом в ногах наблюдая. Переживала, что отнюдь единожды за жизнь она встретила такого «знакомого» который не надавал по шапке, не убежал с шарфиком ее, не убежал с ней в неизвестность пугающую, а проводил до дома, стараясь быть мягким в действиях, доказывая, что в выражениях своих мыслей у него туго.       Скорее всего, единственный раз она слышала это «давай провожу». В следующий раз уже не будет Валеры, а будет какой нибудь «мороз», заигрывать станет, не постесняется руку на талию положить, опуская все ниже, да ощупывая формы ее, которые она старательно прятала за курткой теплой, давая выглянуть за пределами одежды теплой только рукам, да глазкам, даже носом в шарф зарываясь.       И она станет кричать, стоит тому вести ее от дома подальше. Бежать не станет, брыкаться начнет, надеясь, что тот одумается, заметив как слезы рекой текут из глаз, создавая шторм и отпустит он ее, крича «конченая!». Но так никто не сделает.

Правда была более суровой, чем ее отчаянные надежды.

      Никто бы не отпустил, не подумал бы даже идти в разрез со своим удовольствием. Никто не пустит ее с фразой «блин, не получилось».       Софья решается подняться с постели, скрипя пружинами. В голове все тот же сон, все те же неясные чувства на душе и все тот же притупленный взгляд в сторону. она встаёт, ощупывая ногами холодными, ковер, который еще у прабабушки был. Родители на ее последнее день рождения подарили новый, сказав, что старый они почистят, да дочери отдадут, а она чтобы ножки свои в тепле держала. Ковер ее новый и мягким был, и красивый. Под интерьер подходил. Сейчас в ее квартире живет бабуля с дедулей. Раньше то они, когда Софья еще совсем малышкой была, в ее комнате нынешней жили, между собой ругались, кто что по радио будет слушать и на какой странице газету читать, потому что купить две одинаковых — пустая трата денег. А Софья с мамой и папенькой жила, ютилась у стеночки, мишку плюшевого к себе прижимая.       Мишка этот плюшевый, с именем «пушок» все еще лежит. Тоже у стенки, только Софья больше не обнимает его. Смотрит перед сном на него, тяжело вздыхая, после чего глаза свои закрывает. Уже нет того чувства, что без Пушка она не уснет. Ее и без того утомляют вечные мысли то о будущем, то о дороге домой, а потом уже об учебе. Так что, сил на теплые объятия с заскучавшим другом детства у нее нет. Да и если бы были, Софья не позволит себе снова примкнуть к детству. Скучать начнет.       Поднимает все свое тело и взор на окно, взглядом обводя поле футбольное. Никого нет, за исключением мелькающих прохожих, которые, по ее мнению, слишком сгорбленны и грозно идут туда, куда надо. Может на работу, может к родственникам, друзьям.       Хотя Софья больше придерживалась взглядов, что в такую рань субботнего утра можно было разве что зубы почистить, да чаю выпить. Что и было ее рутиной каждый день, с начала седьмого класса где то. Матушка начала покупать какой то вкусный чай, а девушка только его и пила. С утра было приятно ощущать во рту чутка сладковатый и в тоже время какой то немыслимо освежающий привкус. Это не похоже на приторные резинки, которые во рту, спустя время, больше становятся похожи на притворную слюну. Мерзость!       Чай был странный, по ее мнению, потому что она все никак не могла понять его вкуса. Либо это мама соблюдала те же пропорции, чтобы вкус оставался неузнаваемо приятным. Его вкус можно сравнить с эдаким резким запахом в носу, который вызывает неясное чувство дежавю, говоря о том, что такой же запах был услышан еще в глубоком детстве. В целом, тот же запах ее и преследовал утром. Она прослушивала каждую нотку, вдумываясь, что также она делала и в седьмом классе, и в восьмом, а тут уже девятый и ее повадка не меняется.       Где покупает чай мама — не говорит. Какой вкус — не говорит. Сколько ложек сахара кладет — не говорит.       Такая загадочная во время этого ритуала идеального чая, никому не позволяет зайти на кухню, даже папеньке! А папенька, стоило ему зайти, получал тряпкой по рукам, нежным тоном выслушивая ее выговор, чтобы уматывался. У папеньки была реакция всего в двух вариантов: -недовольно цокнуть и закатить глаза. -похохотать и уйти с улыбкой слабой.       А Софья даже зайти боялась, вдруг тоже получит по рукам и выговор. Подглядывала только разве что, но каждый раз не замечала, как на самую скрипящую дощечку в полу наступает, а мама этого не оставляет и бровь выгибает, да на нее смотрит, молча говоря ей не шпионить.       —софочка, мы с папой к бабуле с дедулей поехали, у них там что то с диваном случилось.— из мыслей дочку сама выталкивает. Голос у нее привычно нежный. Видимо, находясь в стране мороза у подъезда и Валерой напротив, которую привычнее назвать сном, Софушка совсем не услышала их шумные сборы, а тем более звонок бабушки, который раздавался на всю квартиру как тревога.       —ау? А меня не возьмете? — глазками стреляет прямо в цель, на маму смотря. Одетая она наспех. Шапка из кролика, которую отец на их годовщину подарил, чутка набок скатывалась. Небольшие прядки волос из-под нее же выползали на лицо, а женщина их сдувала, то в сторону, то наверх.       —а к чему? Чтоб ты все печенье бабушкино съела? Ишь, хитрая. Мы ж вечером вернемся, а ты вон, приберись, да порисуй.—головой кивает на столик, где краски Софьи располагались, стояли, собой светили.       —удачи вам тогда.— улыбается миловидно, выходя в коридор, где папа во всю шарф наматывал, а мама впопыхах уже обувалась, застежкой звеня. Девушка взглядом из провожает и ближе к выходу подходит, только чтобы замком повернуть, да дверь окончательно закрыть.       Оборачивается на квартиру, спиной к двери становясь. Недостатки ищет в интерьере, чтобы убрать и визуально чище сделать. Смотрит по углам снизу и сверху, может паутинку найдет, которую родители не замечали ни разу.       Убирается Софья стабильно раз в неделю, когда отец сидит на диване, газету читает, а мама рядом сидит, книжку дочитывает. Книгу она из библиотеки берет, на недельку-две, читает все выходные, иногда после работы по средам, когда пораньше отпускают. Но в основном, выходные для родителей спокойные, как и для Софьи.       Девочка уберется, маме отчитается, да к себе пойдет, из комнаты не выходя до обеда, а после и до ужина.       Воспитывали ее в покое, отец не вспыльчивый, просто менее трудолюбив в домашней обстановке, нежели жена и дочь. Вот и даже в разгар пубертата, девочка только ресницами хлопала, думая, что сигареты это сильный кашель, а капля алкоголя в организме это моментальное отсутствие контроля над своим телом.       Мама дала ей пример, как быть тихой, чтобы всего добиться и при этом не грызть головы чужие.       Папа же обучал больше бытовым вещам. Финансовой грамотности, как настраивать радио, как правильно читать газету, чтобы черно-белые картинки казались более красочными в голове.       Газеты она все равно не читала, но все же, любовь к обычным книгам у нее зародилась нехилая.       Так она и не ломилась сбегать из дома, все обиды держала на себе, старалась кричать только в подушку, а после плакать в нее же. Плакала она от бессилия. Высыпаться стала реже, времени все меньше, глаза открыто труднее, заставить себя открыть нужную страницу в книге невыносимая тяжесть. На учебе она спит, галстук постоянно не в том положении. А страхи ее только накалялись.       Девушка дергается, в ужасе голову поворачивая. Трубка телефона трясется. Кто звонит? Дядя Валера с соседней улицы, денег занять? Может, тетя Света, которая в Ленинграде живет, все же набрать решила? А черт его знает.       Подходит быстро, прям как в детстве. Одну руку на бок, а второй телефон берет, спрашивает спокойно: «алло. Кто?» слыша лишь шум по ту сторону трубки. Кто то крикнул победно на той стороне, но вовремя был посягнут фразой: «а ну ебало заткни!».       —алло, Софа, ты? — голос узнает из тысячи. Это же он ее вчера провожал. Вчера он ее напугал до чертиков, голосом своим, касаниями и в конце концов в целом ситуацией, в которую поставил девицу.       — Валера? — девушка тон удивленный строит, прядь волос на палец наматывая со скуки. Уж кого кого, а его она не ждала по ту сторону провода. Нет, она конечно помнит отчетливо, как на пачке сигарет оставила свой номер, но не ожидала, что он позвонит на следующий день. Думала, может у него, как принято у бандитов, дела свои по выходным. Может он вообще, как изначально предполагала, выкинул эту пачку, стоило ей закончится.       — о, о, точно ты. У меня не так много времени. Короче, давай я зайду за тобой через час-полтора? — он все с мыслью не определяется, но хватается за нее, как за что то единственное в ее жизни. Софья вздрагивает, пытаясь обрабатывая информация. Мальчику зайти за ней? Зайти? За ней? Черт возьми, мальчику?       —а….х-хорошо.—почти машинально кладет трубку на место, захлопывая себе рот рукой, немного перебарщивая с силой. Пытается мысли успокоить, пока щеки румянцем заливаются. Наверное, она поступила глупо, раз так резко бросила, но он сам сказал, что времени мало!       В голове полнейшая каша. Сначала сон этот непонятный, потом звонок резкий, а еще и дома чисто. Да что за чертовщина творится. Софья смотрит в ноги себе, снега не находя на них, хоть и хотелось.       Как через час? Всего час? Или целый час? А неважно. Девушка машинально побежала в ванную, включая воду холодную и сразу лицо свое обмачивая. Растирает воду по щекам, на веки закрытые, на лоб. Потом в зеркало маленькое смотрит, осматривая красноту свою от смущения. Все это выглядит как-то неправильно. Она же не может вот так сейчас выйти, а потом родители ее ищут не сыщут. Она же вообще из дома почти не выходит.       Из дома до школы, со школы домой и так всегда, пока ее не попросят сбегать в магазин, а она же правда побежит. Выходя на улицу, особенно летом, у нее начинается марафон. Бежит в шортиках и отцовской футболке до магазина, шлепками ударяясь о пятки. Зимой, конечно, таким не балуется, чтобы на гололеде не дай бог не навернутся. Ну и в целом, отцовскую футболку надевает только по случаю, чтобы не выбегать в своей майке облегающей.       Подружки ее не зовут никуда, да и подружек толком у нее не было. Она к ним подходила в школе, слушала их все беседы, иногда спрашивали мнения друг у друга, как выглядят их волосы, не потрепалось ли. А Софья глазами хлопала, молчала постоянно. А если спросят что, то призадумается, а потом ответит кратко.       Иногда даже казалось, что девочки не особо и хотят с ней общаться. В процессе диалога они смотрят на кого угодно, даже на Максима из параллельного класса, но не на нее.       Но Софья не хотела лишать себя единственной возможности сидеть в социуме, помимо родных своих. Она не могла поддержать разговор о мальчиках, потому что не смотрела на них. Она не знала, как пользоваться бигудями, потому что их использовала только мама, только на праздники. Она даже не просилась на дискотеку в дом культуры, проще говоря ДК, только потому, что не знала, что они точно ответят. Если бы ответили положительно, они бы сами звали. А так, никто ее не звал, значит и ответ был, достаточно удручающим.       Стоит она, у зеркала маленького, смотрит, волосы поправляет рыжие, волнистые.       Доставали они длинной чуть ниже лопаток, потому и прически ей можно было делать разные, чем матушка ее увлекалась, сама имея волосы под каре, которые то и дело в гульку собирались еле-еле. Вообще, мама ее всегда приговаривала, что волосы женщины — ее главное достоинство, а потом получала ответ от отца, что у нее достоинство отсутствует, на что мама хмурилась, но продолжала косичку дочери плести.       Мама все равно, в любой прическе была красавицей написанной. В любой одежде и состоянии она выглядела как с обложки журналов, на которые они не попадала ни разу, да и вряд ли попадет.       Волосы собирает в хвост низкий, стараясь зализать сильно, чтобы не выглядело «небрежно». Девушка зубы чистит, попутно думая, что же Валера такого хочет от нее ранним утром субботы. Сам бы дай Бог проснулся, а тут ее еще и будет. А если бы ответили ее родители? Не дай боже, они бы узнали, что ей мальчик какой то звонит. Хотя Софья даже с трудом их реакцию представляет. то ли злость, что она связалась с мальчиком, в то время, как надо уделять все время учебе и саморазвитию. То ли радость, что наконец их дочь нашла общий язык, да не с кем попало, а с мальчиком!       У мамы подруг хоть отбавляй, у отца три товарища еще со школы, а у бабушки и дедушки друг друга сполна хватает. Только Софья то и дело рисовала, читала, писала уроки, да изредка созванивалась с одноклассницами, чтобы попросить домашнее задание, удерживая дневник и ручку на коленке и в руке одной. Созванивалась она с кем либо только в случае своего больничного. кашляла неимоверно, горло болело сильнейше, но она сдерживала все позывы кашля и чиха, чтобы хорошо услышать голос на том конце провода.       В комнату свою заходит, к шкафу быстрым шагом направляясь. Открывает, да сразу штанишки теплые берет, вместе с кофтой. Под кофту майку и футболку, под штанами у нее колготки, тепло дополнительное дающие. Еще носочки надевает, чтобы точно не замерзнуть. Смотрит на часы, которые испокон веков стоял на столике ее, шел она уроки делает. Еще полчаса. Ну постоит она на морозе, чуть чуть подождёт. Зато Валера не будет по квартирам шманаться, чтобы квартиру девочки узнать.       Надевает куртку, поверх шарф любимый, им же голову укрывая. Ищет варежки свои, еще не обувая сапоги свои. По квартире расхаживает, уже подозревая, что на кухне скорее всего оставила, на батарее греются. На кухне не оказалось. Думает про себя, что это ей бог указал дома оставаться, пускай и верила она в него слабо.       Ну вот и как так получается. Вся одетая как на полюс северный, а кисти рук голыми оставляет.       Не дело это, но Софье и дела уже нет никакого.       Ключи берет, еще куртку не застегивая. Квартирку закрывает, а ключи в кармане внутреннем на заклепке оставляет. Куртку застегивает, шарф не задевая, вместе с этим застегивает сапоги, в которые успела то и дело запрыгнуть, перед тем как дверь щелкнула, открывая вид на подъезд обшарпанный.       Нет никому дела до того, что краски синей не осталось уже в подъезде, а рисунков нелицеприятных куча. Кто то писал «г+с», кто то символику группировки вырисовывал, а Софья однажды, по глупости, когда не было никого, карандашом сердечко вырисовывала.       На следующий день выходит, а оно перечеркнуто. Не верит кто то в любовь похоже, либо за знак воспринял, потому и отказался от него. А по Софье ударило это, на свой счет приняла. Вот все рисунки целы невредимы, а ее сердечко несчастное перечеркнули не жалея. Тогда то она и стала сильнее закапывать желание показать себя хоть как-то. Оставалось серой массой, даже не смешивалась с остальной, а просто куском незаметным оставалась. Прозрачная, призрак, не имеющая материального облика. Не созидает, но и не уничтожает. Ни туда, ни сюда.       Из подъезда выходит, встречая ледяные уколы в руки. Оглядывается — никого. Значит она пришла раньше Валеры. Спускается по лестнице у подъезда, на снег почти нетронутый ступая. У них в доме то и дело бабули все сидят, не выходят почти, на пенсии отсиживаясь, вот и снег у них около подъезда не протоптанный. Все будто сговорились, что с наступлением снега на улицу выходить не станут. Видела она бабулей всех на лавочке только с апреля, по ноябрь. Каждый раз выходя из дома и идя к нему, здоровалась, получая в ответ «софочка, привет! Как там бабушка с дедушкой?», а она коротко отвечала и в подъезде скрывалась. Видимо ее бабули с дедулей были очень общительными, когда жили у нее в комнате. Вернее, это Софья с родителями жила у них. Тут и район поприятней, нежели в однушке, которую себе позволяли родители. Тут у бабули с дедулей и кухня отдельно, и гостиная, и две комнаты, где и жили все. У прабабушки квартира поменьше, но для семейной, пожилой пары, вроде бабули и дедули — замечательный вариант. Не надо наматывать круги, чтобы принести тарелку в комнату с радио, как минимум. Одни плюсы.       Папенька однушку в аренду сдавал, заработок дополнительный получал, а сам делил квартиру со свекровью да тестем, а тут еще жена и дочь. Зато было дружно, по крайней мере, так вспоминала Софья.       —софка! — девушка дергается, голос слыша. Это Валера. Девушка смотрит на него, навстречу идя. Шаг у него большой и ноги он быстро меняет друг с другом. Одет совсем иначе, не так тепло, как девочка. На нем все та же кожанка коричневая, потертая, а вместе с тем и штаны черные, в пятнах цветных, явно это не «дизайнерское решение», а просто неосторожность. Вместе с тем и кроссовки его замечает. Кроссовки, так еще и зимой? На голову не смотрит, как и в глаза. Боится.       Парень ближе подходит, руку протягивая, чтобы пожать. А девушка не сразу решается. Боязно ей руки свои на холод вытаскивать. Вспоминает вовремя о вежливости и тянет в ответ, сцепляя их. Чувствует жесткость эту мужскую, рука у него сухая, нежностью не пахнет, как и мылом хозяйственным. А у нее ладони намыты мылом душистым, чуть подтянутые и самое главное — мягкие.       —слушай, короче… —он нос чешет, руки их расцепляя из рукопожатия. Шмыгает, а девушка и не удивляется. Живет он далеко наверное, вот и успел замерзнуть.—ты на дискач седня идешь? —девушка глазами щелкает долгое время, информация обрабатывая. Разве она похожа на тех девиц, что ходит туда?       —а….я не хожу по дискотекам.—она смотрит в область шеи его, снова делая иллюзию контакта «лицо к лицу».       —че это? — он непонимающе брови домиком строит. Как это, девочка, так еще и выглядящая на старшеклассницу, по дискотекам ее ходит. Болеет чем заразным? А тогда в школу зачем ходит? На вопрос девочка плечами жмет, в шарф укутываясь сильнее.— а хочешь пойти? — глазами щелкает, ответа ожидая.       —а зачем? — все же вопрос задаёт, не отвечая на валерин. Все же она считает, что ее слова должны быть куда важнее, чем его.       —ну, с ребятами тебя познакомить. Не знаю, я-то думал ты часто ходишь туда.— туркин взгляд отводит, затылок почесывая. Не знает он, что и сказать. Досталась же ему девчонка, которая даже на дискач не ходит! Ну что за девица странная.       —а во сколько?       —в понедельник в шесть. За тобой зайти?       —давай.       —ну все тогда, забились, — смеется, руку ей протягивая, как бы прощаясь. И это все, что он хотел ей сказать? —до понедельника.       —а почему ты по телефону не спросил? — девочка руку жмет, все также голос свой в вопросе строя. Совсем ничего не понимает, запуталась совершенно.       —так я-ж общественным пользуюсь, боялся что времени не хватит, —плечами жмет, уже разворачиваясь к ней спиной.—ну бывай, рыжик.—слышит смешок его, а сама в спину его сверлит взглядом. Ей что то не позволяло развернуться и уйти.       Он натараторил на полминуты, а оправдался тем, что времени не хватит по телефону, но Софья знает, что вообще то, при звонке из общественного телефона, при оплате дают от одной минуты. Он бы в любом случае успел.       Девочка все же оборачивается и чтобы странной не выглядеть, в подъезд заходит. Голова ее мыслями забита, а в остальном теле чувство странное. Ноги чуть подкосились, а ладони уже от холода априори не двигаются. Софья зевает, совершенно ничего не понимая. В квартиру заходит, ключи на импровизированный крючок вешая.       Раздевается вся, оставляя на себе кофту, да штаны. В комнату заходит и обратно в пижаму переодевается. День ленивый до ужаса, наверное, встреча со знакомым новым, это ее единственная активность, вплоть до понедельника.       Девочка на кровать ложится, голову поворачивая на Пушка. Смотрит, ища в нем ответы.       Осознание пришло не сразу, она перевела взгляд на потолок, призадумалась, ощупывая внутри себя каждую эмоцию, переваривая всю информацию и до нее доходит.

Ее пригласили на свидание.