Часть 2

      Дело в том, что он не имел цели. Пока остальные стремились вверх, он плавно, но верно опускался вниз. Он ненавидел слово "философия", но при этом сейчас пытался добиться того, чтобы его точку зрения переняли. Поэтому он вдохнул и выключил кран. Посуда была домыта.       — Я кое-чему научился. Пора бы и тебе. Скажи, ты ценишь момент?       — Да... Я думаю, да, — дрожащим голосом ответил Евгений.       — А жизнь? Знаешь, её не следует преувеличивать и возносить, но все же. Мне интересно.       — Я... ценю жизнь. Тянуло блевать. Горошек был скользким, а мясо грубым и безвкусным. Женя не любил мясо.       — Ты готов пожертвовать ей ради кого-то?       В ответ тишина.       — А кем-то ради жизни?       — Своей?       — Какая разница? Просто ответь.       — Нет.       — Я так и думал.       — Какая цель твоего допроса? — Женя сглотнул слюну и чуть не выплюнул желудок. Настолько было страшно и противно. Помнится, однажды на море он отравился арбузом, веселье так и хлестало через борт, пугая Ихтиандров.       — Цель? Ты это спрашиваешь потому что хочешь уйти, не так ли? — Александр посмотрел укоризненно. — Думаешь, я дурачок? Ты не уйдешь отсюда, пока не будет... Эм... Знаешь, кажется жизнь начинает нравиться мне все больше. В ней появляется цель. Ну-ну, не смотри так. Ничего критичного не случится. Я благодарен тебе. Ты добился хоть чего-то. Ты мне помог. Можешь собой гордиться, если это тебе поможет.       Евгений с пола смотрел молча. Нога начала неметь. Одно неловкое движение и под тряпкой заструилась такая соленая кровь.       — Знаешь, окружающие... Они же такие открытые. Тебе так не кажется? — Александр кинул взгляд на ногу Евгения. — Ох, какое огорчение. Печаль-беда. Ножка не болит?       Александр присел на корточки прямо перед Евгением и начал вертеть ногу того в руках из стороны в сторону. Всякое желание Евгения отвечать сразу пропало.       — Ну ничего. Ты не бойся. Нам с тобой ещё немало времени вместе провести, как бы это ни звучало. Что для тебя, что для меня оно коротким не будет. Для "окружающих" возможно, но не для нас. У каждого по-разному. — Александр встал и подошёл к кухонному шкафчику. Достал оттуда баночку с таблетками и новую тряпку.       Евгений проглотил все, сколько дали. Когда настал черед менять "повязку" тот поежился. Нога начала приходить в себя. Новая партия таблеток должна была подействовать не так быстро. Кровь вновь заструилась, когда Александр снял повязку.       — Пу-пу-пу, — вздохнул тот. — Вряд-ли замысел получится... По крайней мере пока ты отвлекаешься на всякую ерунду.       С этими словами Александр оставил Женю одного на кухне. Вырываться было бесполезно: полотенце держало крепко. Крепче, чем объятия с подушкой.       Кровь все текла и текла. Казалось, что Евгений потеряет сознание, но никаких признаков недомогания он не чувствовал. Лишь неприятное чувство жидкости, так некстати вытекающей из ноги. Было страшно посмотреть вниз. Кусок голени просто-напросто отсутствовал.       — Хвали моё милосердие. Твоя ляшка выглядела гораздо аппетитнее, но мне было лень снимать твои штаны. Не царское это дело.       Евгений все ещё сидел, стиснув кулаки за спиной. Грубое полотенце натирало, а ногти впивались в кожу от перенапряжения, оставляя красные следы. Зубы стучали.       — Ну-ну, успокойся. Нечего тут волноваться. Мне нужно твоё внимание, помнишь? Будь добр, подари некоторую часть своего времени, как пытался сделать это обычно.       Женя задерживает дыхание, когда металлическая коробочка в руках Александра раскрывается. Саша берет катушку ниток, избирательно вглядывается в иголки. Неужели его будут... зашивать?       — Скажи "А", — Александр подносит самую большую, похожую на шило, ко рту Евгения.       Тот не выдерживает, позволяет воздуху колыхаться где-то в груди. Сашка в это время смеётся нежно и искренне, а Женька поддается беззвучной истерике, отнимающей ещё и возможность дышать.       Александр успокаивается, утирает пальцем свои выступившие от смеха слезы и выпрямляется.       — Позор. Ты мне все ещё нужен, помнишь?       Но Женя не может остановиться. Он не фонарь, но тоже глотает слезы, как в песнях Комсомольска. Плечи вздымаются все чаще и чаще. Руки за спиной бьются в кровь об ножку стола. Голова опущена и болтается во все стороны.       — Ты меня вообще слушаешь? Алё, — Александр раздражённо поставил руки в боки.       Но Женя всё трсся и трясся, пока не ударился головой об ту же ножку стола и не остановился.       — Такими темпами ты просто не сможешь меня слушать. Ты и так не можешь, но не то важно. Я не смогу вбить в тебя это. Будь другом, побереги себя, да хранит тебя бог.       Александр вновь присел на корточки перед Женей. Он обхватил его подбородок рукой и заставил посмотреть на себя. Все то же нежное лицо с бездонными черными глазами. Они сквозили душу. Свою, чужую, все.       Александр вновь схватился за коробочку. Он ловко вдел нитку в иголку, прищурившись и высунув кончик языка. Для этой махинации потребовалось развернуться к лампе и посмотреть на свет. Сразу после ладонь легла на бедро Евгения.       — Не дергаться в твоих же интересах. — Александр провел ещё пару раз пальцами по задранной штанине Евгения и коснулся иглой кожи. Пустота была слишком большой. Каждый шов давался кривой паутиной белых нитей, которые тут же становились красными. Нога приобретала новую кривую форму. Дойдя до середины, Александр вдруг остановился, аккуратно воткнул иглу в кожу и вновь вышел из комнаты.       Было больно и страшно. Страшно находиться здесь. Больно трястись и биться головой. Таблетки действовали перебойно, но новая порция, кажется, помогала вновь. По крайней мере сознание уже было немного не таким, как прежде.       Александр вернулся, снизошёл до Евгения и раскрыл кулак. В нем лежали бубенцы. В прошлом году Женя подарил Саше брелок в виде плюшевого оленя. Презент на новый год пригодился не сразу. Его запчасть теперь находилась в руках Александра. Он вложил их в ногу Евгения. Было холодно. Кровь хлюпала и булькала. Мясо скользило, временно принимая инородный объект. Игла вновь заскользила по ноге.       — Готово, попрыгай, — Александр встал, отряхивая руки. Затем вспомнил о состоянии Евгения и отвязал его руки от ножки стола.       Наконец-то они были свободны. Женя терпел, но теперь первой мыслью было самое настоящее искушение. Бежать. Надо было бежать. Евгений оглянулся, попытался встать, но ошибся в себе. Его самоуверенность его подвела. Почти оторванный палец отвалился, заставляя того закричать на долю секунды. На вторую долю к его рту была прислонена та самая тряпка.       — Дурак! Ты чего вопишь?! — Не выдержал Александр.       — Палец... — Иссохшим ртом ответил Евгений. Голос дрожал.       — На месте у тебя палец. Это таблетки.       И действительно, Евгений заметил палец на прежнем месте. На нем находился порез, который к этому времени уже перестал кровоточить.       — Но он же был почти оторван!       Александр вздохнул.       — У тебя шизофрения уже пять лет, Жень.       Евгений замолчал в испуге. Надо было всё обдумать. Что могла значить эта ситуация?       — Шутка, — Александр вновь расхохотался своим лишайно-бархатным голосом.       Тогда что могло значить это? Бедный Евгений совсем запутался и вновь взглянул на палец.       — Не та рука.       И действительно... Евгений взглянул на другую руку. Пальца и в помине не было. Вероятно, он оторвался, пока тот бился в истерике, поэтому не почувствовал. Вновь дрожь начала пробирать тело.       — Вставай, я не хочу повторять.       Не обращая внимание на кровь, Евгений попытался встать. Александр тут же приложил тряпку к ноге, заметив как натягиваются швы.       — Обвяжи. — И Евгений обвязал. А после встал на дрожащих ногах. Боль чувствовалась, это стало ясно. — А теперь иди за мной.       Александр вышел из кухни. Евгений, ковыляя и все ещё теряя кровь, проследовал за ним в комнату. Было светло. На стене ритмично тикали часы, справа от них висела живописная коллекция серпов, а из колонки тихо-тихо играла музыка. Кровать была так же скомкана, как и раньше. Бедный Александр ненавидел уборку. По его словам это сбивало мысли, заставляло подчиняться деланному спокойствию.       — Садись и слушай. Начинается важное.       Евгений решил не рисковать и на ватных ногах подошёл к кровати, сел.       — А знаешь это великое чувство, когда пропадает интерес к жизни? К жизни, к смерти, ко всему. Тоска тяжелейшая. Вот я и подумал, что ты можешь это и поправить. Хотел же помочь? Помог. Урок первый: тебе не рады. Ты "кринж", как бы выразились некоторые. Даже если ты так не считаешь. Вот тебя это ебет? А меня уже нет.       Александр достал из кармана зажигалку и зашторил окна. Источником освещения служила кривая настольная лампа. Он подставил горящий предмет под ладонь.       — Урок второй. Ты не прыгнешь выше головы, не завидуй. Зависть убивает. Съедает изнутри хуже некоторых паразитов. В какой-то момент у меня были большие планы на тебя, но тебе повезло. Ты буквально стал моей надеждой и целью. Смыслом оставшейся жизни, ключом к моему плану. Идеей, затеей, фантазией ради которой и стоит жить. Как жаль, что мы сознаем это слишком поздно. А потом повторяем этот цикл. Поэтому я и хочу довести это до конца. Не терзать себя. Я гениален, неотразим, лучший во всем, не так ли? Но это сказал себе я. А ты поверил. Сказал под гнетом зависти, накрывающей как лавиной. А ведь чтобы из нее выбраться, нужно ещё не замёрзнуть. Так и мои конечности настолько окоченели от этой зависти, что потребовались чужие. Твои, например. Не буквально. Понимаю, не всегда легко уловить поток этих мыслей. Твоё дело – делать это или нет. Прелесть разговоров как раз в том, что через несколько мгновений ты нихрена не вспомнишь. Не вспомнишь как раз тот смысл, который был заложен. Каждый раз он будет искажаться. Иногда настолько незначительно, что ты даже не заметишь.       Зажигалка уже начала плавить кожу. Александр иногда строил гримассы, наблюдая, как его кожа пузырится.       — А ещё вот эти люди, которые... "Что ты знаешь об этом?". Как ты отреагируешь на эту фразу?.. Не молчи, ну же!       — Никак... Я не буду дальше трогать эту тему, — Евгений странно косился на руку Александра. Жене не хотелось ничего. Эмоциональное состояние начало стремительно истощаться.       — Нет. "Никак" – это другое. Если ты думаешь, что всем может быть по-разному плохо, ты ошибаешься. Если тебе оторвало палец и оторвало руку – это, конечно, разные жизненные потрясения, но плакать ты будешь в любом случае. Потом ты приспособишься к жизни в любом случае. В этом и заключается человеческая адаптация, понимаешь?       — Зачем ты жжешь себе руку? — Евгений смотрел куда-то в пустоту.       — Ты опять меня не слушаешь!       — Какой смысл в том, что ты жжешь свою руку?..       — Никакого. Абсолютно. Раз я не смог причинить боль тебе, чтобы ты понял, я причиню ее себе. Это чертовски заставляет концентрироваться.       — Ты псих, прекрати.       — Тебе же выгоднее. Воля случая и я попросту умру, а ты убежишь, как все живые убегают в страхе.       Евгений молчал. Трудно было что-либо ответить на это. Конечно, он бы убежал. У этого психа с зажигалкой отпределенно план был не из простых.       — Зачем ты вечно все усложняешь? Почему не можешь быть как все? — Осторожно начал спрашивать Женя.       — Потому что это то, что вносит смысл в жизнь. Каждое действие, которое я только совершаю. Чем труднее понять, тем больше я значу. А ты пытаешься задавать вопросы. Снова не те. Но, погоди. Что я вижу? В тебе что-то зарождается.       Александр подошёл нахально близко. Эта его настойчивость раздражала. Пол дня он распинался ни перед чем. Бедолага. Евгений, сам тому удивляясь, пнул Сашку ногой. Александр выронил зажигалку и прекратил свои самобичевания, удивлённо взглянув на Евгения.       Тот поднялся, неуклюже подошёл к столу и поднял руку к стене. Первый попавшийся серп из коллекции был уже в руках Жени, а через мгновенье прямо в животе Сашки. Как же заебало это. Он помогал, помогал, а что теперь? Конечно, было страшно за свою судьбу.       Кровь хлынула из живота Александра. Он опустился на пол, потому что стоять было уже невыносимо. Жгучее, соленое и сырое стекало по ногам вниз.       — Я поражен. Ты учишься, а значит развиваешься. В тебе есть надежда. Ты не деградируешь, не теряешь интереса к жизни.       И это всё, что он мог сказать? Какой же конченый. Не убивал, не отпускал. Жалкий и мелочный, делающий из себя кого-то важного. Но нет, сейчас нельзя было поддаваться провокациям. Этого хотел Александр? Евгений пытался справиться с мыслями, проявляющейся болью и стонами и хрипами Александра. Он подошёл и прибавил громкость на колонке. Всё решено. Сегодня здесь умрет только один, но оба уже не будут прежними.       Послышался свист, заиграло что-то про закат. Женя плохо знал английский, но на приемлимом уровне.       — Would I lie to you? — Александр тихо подпевал охрипшим голосом из своего угла. И действительно, стал бы он ему врать? А в чем? В навязывании своего "мнения"?       Женя вздрогнул и попытался вслушаться в слова. Даже здесь все было продумано. Тревожность то нарастала, то каменное спокойствие овладевало Евгением.       — Would I die for you? — усмехнулся Александр вновь через несколько секунд. Нет, это уже переходило все границы. Откровенная насмешка умирающего.       Песня казалась слишком кричащей и энергичной. Женя никогда не придавал значение музыке, которую слушал Александр. По крайней мере до того момента, как не начали играть строки с призывом к действию. Призывом не останавливаться, не оборачиваться. Похоронить и потухнуть.       — Ты это слушаешь? — Евгений выключил кричащую музыку. В комнате воцарилась тишина, тиканье часов и отдаленный шум холодильника из кухни.       — А ты слушаешь окружающих. Кто лучше? — Тот выхаркал кровь на пол. — В любом случае, уже не будешь слушать. Продолжишь мою традицию, станешь Мессией. Ты достаточно преисполнился.       — Ты ублюдок конченый. Ничего я не буду делать. Ты просто умрёшь здесь.       — На себя-то посмотри: что с ногой будешь делать? — Александр улыбнулся ещё раз. Чарующие глаза сверкнули ещё один раз. И было в них что-то. Что-то, что играло по-другому... Надежда. Ни в чем он не был уверен. Осталась воля случая. И план был дерьмовым, и реализация хуевая вышла.       — Тебе не кажется, что это песня о любви? Не думал, что ты такое слушаешь. — Выдал вдруг Евгений. Наиглупейшая провокация.       — Определенно. Но как ты понял? — Совершенно спокойно ответил Сашка.       — Don't stop if i fall and dont look back. Жертвенность, нет?       — Жертвенность не любовь. Точно также как и милосердие не снисходительность. А снисходительность не благосклонность.       — Тогда что ты подразумеваешь под "любовью"?       — Ты первый заикнулся об этом, но я отвечу. О любви к жизни, не к человеку. Звучит как бред, определенно. В какой-то момент даже появилась надежда на то, что ты понял. Но не-а. Нихрена. Иногда я сам не могу объяснить эту странную любовь, приходится просто верить.       — Но твое поведение не выглядит как любовь.       — Я не об этом. Разве ты через всю боль не почувствовал ту любовь... к жизни? — Александр попытался вглядеться Евгению в глаза. — Это уже мой проёб. Без таблеток ты бы не мог сконцентрироваться, а времени мало. Сам понимаешь.       — Перестань издеваться. Даже в последние свои моменты ты не прекращаешь быть жалким. В тебе есть хоть капля искренности? А ещё эта песня может выглядеть как призыв ко мне продолжать стоять на своем и не оглядываться на тебя. Жить прекрасно без тебя, так?       — Ты чертовски прав. Но я не могу перестать издеваться. Мне грустно. Последняя моя затея должна была привести к тому, чтобы ты пресмыкался передо мной. Так и было. Но я не учел один аспект: ты должен был перенять мою теорию.       Евгений конкретно заебался этим бредоми переключил песню на следующую.       — You're so cinical, narcissistic cannibal, — Евгений напевал, прочуяв ритм композиции. Она была до отвращения заедающей. Казалось, что его вообще не волнт слова Александра.       — Послушай меня! Почему ты не хочешь слушать?! Тебе важнее музыка.       — Отчего же? Я пытаюсь понять, что движило тобой. Ты сам себя запер в этот вакуум из насилия, мрака и чертовщины. Поэтому я не мог достучаться до тебя. Конечно, и если бы кто-то попросил о помощи, ты бы отказал. С наибольшей вероятностью отказал.       — Какая тебе разница? Есть ещё последний шанс.       — Ты умрёшь быстрее. Даже не сопротивляешься.       — Конечно я умру быстрее! Не будь идиотом.       — Идиот здесь только ты, Саш.       — Что в тебе поменялось?       — Не знаю. Ты жалок.       — И ты думаешь как остальные. Поздно. Это слишком больно слышать после всего, что ты говорил до этого, ты знаешь? Как же наша дружба?       — Друзья себя так не ведут. Я фиговый друг, а ты хуёвый засранец.       — Я знаю, — Александр улыбнулся широкой улыбкой во весь рот. Он выглядел до рвоты самодовольным.       — Прекрати. В тебе не осталось ничего нормального. Ты даже свой план нормально в исполнение не привел.       — Так ты же мой друг. Как я могу причинаиь боль другу? Друзья дружат. Дружба, друзья, друзья, дружба, — Сашка кивал головой в такт какой-то песне из плейлиста.       — Вообще ни о чем не жалеешь?       — А о чем мне жалеть?       — И в правду, ни стыда, ни совести.       — Я бы жалел, если бы остановился. Если бы хоть мгновенье могло отрезвить разум.       — Ты прошел эту жизнь без остановок. Так ни о чем и не подумал?       — Я не люблю думать. Вся эта филисофия... угнетает. Как нога, кстати?       Евгений опустил взгляд на конечность.       — Ну ты и мерзавец всё-таки.       — Конечно, — Александр уже не улыбался. Он еле слышно вздохнул. — И ты не испытываешь страха?       — Не знаю. Не сейчас. Мне жалко твою душу. Потом, когда ты умрёшь, я может быть и поплачу о своей судьбе. О твоей – никогда.       — Хех, ясно дело.       — Пока что можешь поплакать ты. Пока у тебя есть время.       — Боюсь, от содроганий живот превратится в месиво. Наслаждайся, как медленно течет кровь.       — Саш, ты проебался. Тебе себя не жалко?       — Жалость есть ужасное чувство. Кому-то оно так нужно, а кто-то его терпеть не может.       — Понятно. Опять в свою философию пошел.       — Разве не так?       — Из тебя кровь хлещет. Ты ради приличия хотя бы зубы стиснул. А то сидит тут с пеленой слез на глазах, рожи корчит, а сказать о боли не хочет. Героизм твой противен аж.       — Ого, ты чему-то всё-же научился. Я рад. Это не полный проигрыш.       — Твои монологи ни к чему меня не привели. Ты старался зря.       Александр молчал. Он опустил взгляд на рану. Кровь сочилась через руку, утекая сквозь пальцы, как время.       Следующие несколько минут прошли в молчании. Плейлист играл по кругу, заставляя переосмыслить некоторые композиции. Когда начало светать Евгений встал, накинул пальто и вышел из квартиры. Таблетки перестали действовать.       Слякотная зима морозила конечности, обжигала раны. Но Женя не глина. Нога болела все больше, пока нельзя уже стало идти без звука, знаменующего пронзительную боль. Наверное, надо было вызвать скорую. Ну уж нет. Пусть этот убилюдок умрет там, в той квартире, а этот будет идти. Тот скончается от раны живота, этот – от заражения. У того будет коллекция серпов, а у этого – не хватать пальца. А ещё не хватать друга. Конченого ублюдка, но все же друга. Тот не сможет жить, а этот не сможет жить как раньше. Тот не исполнил свой план. По-прежнему для Жени были важны какие-то собственные моральные принципы. Может быть, именно поэтому он и позволит Сашке помереть. Может быть, он знал об этом с самого начала. Может быть, его идеи было гораздо аморальнее, чем у Сашки. Может быть, быть может, может быть. Кто теперь сможет их сравнить? А умел ли Женя слушать? Может, он и в правду не слышал. Почему тогда так плохо отнёсся к Сашке? Нет, всё-же Сашка добился своего. Женя изменил своим моральным принципам. Он оставил Сашку умирать спокойно вместо того, чтобы позвонить в скорую или настучать. Животный страх пробирает только в первые моменты, он это помнил, но ничего поделать не мог. Помнил и продолжал бояться. В страхе мог навредить себе и окружающим. Хорошо, что было время. "Время не лечит, а бьёт – добавить нечего". Женька был не согласен. Хотябы потому что было уже и так много разных дополнений фразы "Время не лечит...". Потому что время было. И были все возможности к жизни, надо было уметь ими пользоваться. Если бы они знали, то не утверждали бы разные фразы про лечение временем и нелечение временем. Если бы знали, то осуждали бы меньше. Если бы знали, что предотвращали бы безнаказанность. Если бы знали, возможно, сошли бы с ума. Потому что время даёт пищу для размышлений. Особенно когда ты идёшь домой и что-то тревожит тебя: будь то боль в ноге и руке или простая ссора из ничего. Возможно, быть в одиночестве в такой момент – быть наиболее уязвимым и склонным к сумасшествию. Поэтому люди – существа социальные. Поодиночке они бы не выжили, но и вместе друг друга загрызут.       А Женя всё шел и шел, пока ноги не начали подкашываться. Он остановился, упал коленями в полурастаявший сугроб и беззвучно зарыдал. Так горько не было ещё никогда. И плевать, что там думали школьники, идущие в школу по темноте. Он любил жизнь, любил все ее составляющие. Даже утрата чего-то была наполнением этой жизни. Это перерастало в истерику, такую же беззвучную и настойчивую. Женя был рад, когда мог испытывать эмоции. Истерика от смеха, от горя – чем сильнее, тем лучше. Он жил, и жизнь его была наполнена разными моментами, как и у всех.       Оттого она казалась такой яркой. Каждый момент был. Этого было достаточно. Иногда не обязательно было быть продуктивным или улыбающимся. Пока Женя был благодарен жизни, он жил. А Сашка умер. За Сашку было грустно и печально. Слабые люди тоже нуждаются в милосердии. Или снисхождении. Или благосклонности. Кто знает? Люди на удивление хрупки и сильны. Ничтожнее их на этой планете нет, но это не становится причиной для того, чтобы ненавидеть их. Они тоже обладают способностью жить. Не всегда живут, но могут. А ещё могут выбирать. Выбор может быть обдуманным и необдуманным, плохим и хорошим. Как и поступки: плохими и хорошими. Как и люди: плохими и хорошими. Но жизнь нам дана не для того, чтобы глагольствовать о морали. Жизнь надо жить.