Часть 3. Музыка нас связала, музыка нам заклеила рты.

Угадайте что, ублюдки? Я выжил. Он плелся странно тихо, почти недосягаемо. Снег хрустел под ногами недоеденными отцовскими сухарями к пиву. Выписка из больницы... Ампутированный палец, хромота (неясно пока временная или нет). Опять эти сонные детишки плелись в школу. Экран телефона застветился сине-болотным, когда тот нажал кнопку включения. Жизнь становится лучше, когда на обоях стоит что-то цветное. Не все это понимают, не всем это нужно. Долгий пароль разблокировки мог бы слегка вывести из себя кого угодно, но не сейчас. Он пообещал себе, что сменит пароль в следующий раз, а после помотал экран разблокировки туда-сюда. Ничего. Зашёл в карты, те снова зависли. Снова ничего. Ничего, что могло бы привлечь его внимание. Снежинка упала за шиворот и противно растаяла. Он поднял голову и поморщился от противного света фонаря. Через секунду выражение его лица уже было прежним. Бог убьет меня дважды. Он сделал ещё несколько шагов в сторону ближайшего здания. Из подъезда удачно вышла ссутулившаяся бабушка в смешном рыжем платке. Он проскочил мимо нее и попал в темное помещение. Собственные шаги отдавались цокающими и топпющими звуками. Кнопка лифта поддалась, но ничего не произошло. Опять кто-то застрял? В прочем не важно. Он сдержанно вздохнул и направился к лестнице. Следующие пару минут прошли в абсолютной тишине со стороны внешних источников — только собственные шаги. Наконец то он дошел. Любимая кабинка. Сашка очень великодушно оставил её после себя. Он уже дёрнул ручку, как что-то произошло. Что-то не такое, как обычно. Из мини-студии полился свет, а после удивленно-испуганная фигура зыркнула на вошедшего. Парень подхватил чехол от гитары и выбежал из помещения как ошпаренный. Не успел он сделать и семи шагов, как его телефон зазвонил странной энергичной музыкой, и тот остановился. Наш герой сразу смекнул, что это был один из друзей Сашки, царствие ему небесное. Такой же нестандартный. Полный артхаусник, аж тошнит. Только вот Сашка был более... Цивильным что-ли. Этот гражданин же представлял собой такую же вытянутую сумасбродную массу. И были у него пальцы длиннее, чем у Сашки. И волосы темнее. Полный радикал. А ещё одежду он носил черную. Наш герой чуть не вывернулся от одной мысли о том, что это существо может быть простым человеком, а не божеством какой-нибудь проказы или чумы. А ведь он вполне мог бы. Но вместо этого он носил отвратные черные мешковатые вещи. Юноша замер в ступоре, когда поднял трубку. После что-то быстро заговорил и побежал вниз по лестнице. Наш герой молча вошёл в студию. Никакого бардака внутри, все как раньше. Раньше — это два года назад. После он не был здесь ни разу. Не любил он это место. Мысль об одной только вещи привлекала его. На столе у круглого чердачного окошка стоял запыленный микрофон. Гитаристы гитаристами, а петь никто не собирался. Аж мурашки невольно прошлись по спине от одной мысли об этом. Наш герой не умел петь. Не получалось у него. Совсем. Тем не менее, он протер микрофон тыльной стороной ладони. *** Если бы здесь был кран, он бы неприменно капал. Его слушательница сидела бы в удобном кресле и продолжала загоняться из-за ничего. Ненавидела бы себя, других. Онв поджала ноги, сцепляя руки в замок вокруг коленей. Этот собственный жест как пробудил ее от ступора. Она ненавидела невозможность сказать хоть что-то. Казалось, что язык дан ей как испытание. Сможет ли она вообще когда-нибудь сказать что-то путное? Сможет, если доживёт. Всё тело казалось этим языком. "Язык тела", да? Хаха. Этот термин действительно обозначает не то, что должен. Почему бы ему не обозначать всё человеческое существование в целом? Она потянулась к телефону, лежащему в ногах, но в последний момент остановила себя и передумала. Каждую ночь. Каждую чёртову ночь ее преследовало это ощущение бессмысленности всего. Из-за этого казалось, что всё происходящее днём происходило в приступе помутнения. Дурмана какими-то мелочами. Она вернулся к мыслям. Опять она ненавидела. В конце концов, она человек, это ей присуще, так почему же нет? Она может испытывать всё это. Но не ночью. Ночью самое умиротворённое время, самое осознанное, беспомощное и утешающее. Она приняла решение о прекращении всех попыток что-то сделать. Она знала, что это лишь ночное помутнение, во время которого за помутнения она считает дневное времяпровождение. Тем не менее, эта апатия переходила в день, добивая её под вечер и даря такое блаженное ощущение смертности. Как будто каждый вечер она умирала, и ночь была для нее собственным раем и адом. И в них она не верила, но ими интересовалась. И ночь была для нее формальностью, но она же дарила утешение. Утешение и большие размышления, все больше отделяющие ее от общества. Ещё какое-то время и она сорвётся. Тяги к этому нет, но рано или поздно это ведь произойдет. Впрочем, ей все равно. И когда придет время они все задумаются о тех магических словах, которые могли сказать. Но она все же взяла телефон и начала набирать сообщение. Пальцы предательски дрожали, а потом она как-то неестественно дернулась и нажала кнопку звонка. Раздались глухие, но при этом громкие и бесконечно долгие гудки. Он снял трубку, выслушал и быстро набрал такси. Вялый голос быстро пришел в себя как только услышал ее прерывистое дыхание и слова, произнесенные почти что шепотом. Хотела бы она сказать так, но вместо этого на конце провода послышался ответ, так надоевший за эти несколько дней. А ведь всего несколько дней. Сколько несказанных слов... И никто больше не успокоит, не почитает холодным вечером классику. Не с кем поговорить. Он изменил что-то в ней, задел за живое, повлиял. Убил в ней человека. Вознёс до уровня бога неготовое существо. И оставил одну. Она тихо отложила телефон. После снова взяла в руки и пересилила себя. Как одна из дурацких, но прелестных работ Филонова. Само воплощение этих скрюченных фигур на картине. Та, кому нечего терять, она набрала ещё одному человеку. Валентин не был похож на святого по своему образу жизни, но на бога слегка смахивал. Ушибленного, побитого жизнью, но бога. Одним своим присутствием он нагонял ту странную атмосферу ужаса, невольно передающуюся от него окружающим. Он был нескончаемым генератором эмоций, за это она его и любила. Как Брик Маяковского — нещадно и творчески-прогрессивно. Вопросом оставалось лишь когда в ее руку ляжет пистолет на смену колечку с гравировкой. Но сегодня определенно никаких суицидов, судя по голосу Вали, не планировалось. Опять что-то тот композировал всю ночь. Она его любила за странную энергетику. Каждый раз он создавал меланхолично-убийственные шедевры и сам не верил похвале. *** Трубку он взял бодрым. Так всегда сказывалась свобода, позволяющая всю ночь играть на гитаре в обшарпанном помещении покойного друга. Повесил трубку уже встревоженным не на шутку. Как раз спускался со второго этажа на первый. Дверь подъезда поддалась сразу, покрытая по бокам инеем. И пары шагов не прошло, как послышался странный звук откуда-то сверху. Валентин глазами нащупал старенький динамик на фонаре. Оповестительная система, в которой не было особо никакой надобности. Теперь она работала и из нее звучал незнакомый скрипучий и неживой голос, а на чердаке все так же горел свет. *** Она лежала на левом боку, поджав ноги. И единственный человек, с которым она сейчас могла поговорить — какой-то знакомый Сашки. А о чем собственно? До ванной идти так не хотелось. Серпы... Коллекция серпов передалась по наследству, переехала в новый дом. Прежде, чем она успела до конца всё обдумать и встать с кровати, в дверь позвонили. На ватных ногах она достигла двери и открыла её. Валентин молча прошел в пыльную квартиру. — Ты как? — Не видишь? *** — О да, моя ошибка. И некого в этом винить. Если я такая чудесная, то почему такая непонятая? — Я правда не сделал ничего такого. Самый обычный человек. — И ты не видишь? Тебе приятнее сидеть в этом вакууме. Прекрасно. Гний дальше. Он казался совершенно обезоруженным. Что произошло в тот момент? Что в ней поменялось? Он пришел для того, чтобы она его оскорбляла? На мгновение сомнения закрались в его голову. — Я не гнию. Просто недостаточно хорош. — Ты не хочешь признавать того, насколько хорош. Просто принижаешь себя, чтобы тебя пожалели. — Бред. Это не так. Я... действительно позорище. Черт. Почему ты заставляешь говорить это сейчас, когда я пришел по твоей просьбе. — Я хочу поговорить. — Говори. Я выслушаю. Ты же знаешь, я пришел сюда ради этого. — Не-а. Я просто хочу поговорить. Хочу кое-что доказать себе. То, что есть ещё люди, с которыми можно говорить. — Это тебя так смерть Саши утомила? Она на пару секунд замолчала. Слышно стало как жутко гудит холодильник и тикают часы. Он захотел откусить себе язык. — Не утомила. Да, с ним можно было поговорить, но он был... Не тем. Не с ним я хотела говорить, а с тобой. Но ты, кажется, не понимаешь. Что-ж, не мне тебя винить. Но сейчас речь не об этом. У тебя ведь нет нужды себя принижать. — Я не принижаю, я же сказал. — Принижаешь. И даже не представляешь как меня это раздражает. — Извини. — Проехали, мне плеваь на самом деле. Знаешь, правда ведь в том, что не просто не с кем мне поговорить, мне не кому выговориться. Потому что все чертовски добрые и не видят твоей проблемы. Видят то, что нужно помочь. То, что сделают добродетель и будут бегать веселые. То, что им кто-то доверится и откроется. Скажи, этого ты ждёшь? — Нет... Я не знаю. Что ты имеешь ввиду? — Ты пришел потому что я позвонила, так? Ты думаешь, случилось что-то серьезное? — Ты позвонила. Конечно, случилось что-то. Разве люди просто так просят прийти? — А если из прихоти? Если мне на самом деле все равно? — Не говори как Александр. Он... Не очень хорошо на тебя повлиял. — Не-а. Всё правильно. Я поняла многие вещи благодаря нему. Валентин грустно улыбнулся. На самом деле это не было вовсе похоже на улыбку. Так выразилось чувство того, что что-то потерялось, и в бюро находок это уже не вернут. — И ты не хочешь с этим ничего делать? Она вопросительно вскинула бровь. — Почему ты вдруг заговорил моими фразами? — Фразами Александра. — Нет, моими. Ему было все равно. Он ненавидел общество, считал себя выше. Он безумец. Я же пытаюсь их понять. Считаю, что можно ещё что-то поменять. — То есть... Он был совсем гнилой человек, прости Господи? — Если ты так считаешь, то да. На самом деле да. Просто жаловался на упадок всего в этом мире. — А ты то сама чего тревожишься? — Ничего. Я же говорю, надо было поговорить. Вот так вот... Как сейчас. — Хорошо, я понял. Разговор будет долгим, да? Тебе с сахаром? — Он направился прямиком на кухню по скрипящим половицам. С поразительной точностью он знал эту квартиру, как будто сам уже жил там всю жизнь. Наверное, так влияло минутное родство, позволяющее не стесняться ничего и помнить, что все эти дома — всего лишь коробки из-под обуви. А в этой коробке обувь была такой, что идеально подошла бы друг другу, если бы не была разных сезонов. Когда он вернулся, картина была уже совсем другая. Всё ещё эта проклятая тихая ночь. Такой же яркий фонарь за окном и она, неестественно прислонившаяся к дивану. Можно бесконечно долго описывать в деталях позу, но это не передаст всего того комфорта скрюченного человека и одновременно с этим распластавшегося. Он подошёл к дивану, поставил обе чашки на подоконник и сел рядом. Только на секунду сердце забилось вдвое чаще. Подумать только, всего на крайне небольшое время! В любом случае то, что он собирался сказать того и не требовало. Слова могли быть одни и те же, но именно сейчас они должны были быть сказаны крайне спокойно и уверенно. — Знаешь, может тебе и не важно это слышать, но я тебя люблю. Я тебя люблю за то, что ты не любишь меня. — Спасибо. — Нет, ты не понимаешь. Может тебе и все равно, но мне это важно. — Надеюсь, что ты не обманываешься. И не питаешь ложных надежд. — Я не думаю, что ты согласилась бы быть со мной, если честно. — Я не думаю, что ты настолько глуп, что готов именно на этот обман. Просто пообещай, что в любом случае тебе будет все равно. — Мне не будет все равно. Но ради тебя я могу принять твою точку зрения. — Ты же понимаешь, что речь идет о смерти? Валентин замолчал на пару мгновений. — Тебе не обязательно это делать. Сама же сказала, что надо искать что-то новое, пробовать. — Я устала, — выходнула она. — Отдохни... Возьми отдых, — он смотрел на нее крайне обеспокоенно. Казалось, что он хочет сказать гораздо большее, но не может. Его съедала та тоска и разочарование от того, что его слова не влияли. — Мне твои слова ни о чем, правда. Как бы ты ни старался. — Ты все ещё можешь поговорить... Я съем всё, что ты дашь. Мне так неловко на самом деле с этой всей ситуации. — Я тебя люблю на самом деле, — вдруг выкинула она. — Я... Погоди, — внутри что-то щелкнуло, мир перекосило ядреной отравой. — Что, прости? — Я люблю тебя. Люблю больше, чем кого-либо. Из всех ты единственный, к кому я могу обратиться. Но этого мало, так? Ты — мое вдохновение. Он застыл, переваривая услышанное. Лёгкий румянец появился на его мертвечиньих щеках. Слышать, что он чье-то вдохновение было уже слишком. — Это не так. Ты обманываешься. — Это ты обманываешься. Разве я не любила тебя все это время? Да, я кивала на твои утверждения, но только посмотри — разве я тебя не любила? — Ты... Нет, — Валентин сделал пару шагов к двери задом, все ещё отказываясь принимать услышанное. Как гром среди ясного неба в нем боролись смешанные чувства. Он был готов разрыдаться на месте от желания ответить взаимностью и осознания, что все и при другом раскладе может выйти не так плохо. Что разговоры о суициде наконец превратились в любовь. —Эй, погоди... Ты действительно подумал, что я тебя не люблю? После всего, что я сказала. После всех тех сладких слов и признаний? — В ответ тишина. — Ответь же! Скажи, что веришь, что я тебя люблю! Она подскочила с дивана и направилась к Валентину. Она сжимал его плечо, падала головой в землю, оставляла следы от пальцев тяжёлой хваткой. Как последователь молится своему богу, чтобы тот не усомнился в своей вере в то, что последователь его любит. — Я... Я тебе верю, — Произнес он, прочтистив горло. — Ха... Хахахха! Прелесть. Она лгала. На самом деле единственной его страстью и верой было самодельное актерское мастерство. Его она развивала. Им пользовалась. А для этого нужна была практика. И даже сейчас, в такой бессмысленный момент, она решила раскрасить жизнь новыми красками. Опять обмануть человека, опять заставить его проявлять эмоции. Потому что в этом сером мире никто не мог проявить эмоции в достаточной мере, но все кричали о самовыражении. Они красились как петухи, да простит их господи, ведь у петухов было больше воли, чем у этих людей. Они искали себе оправдания, меняли установки и названия. Они хотели изменить мир, но не хотели умирать. Не хотели пнуть газовую колонку, хотели желать смерти человеку. Не хотели водить "Вольво", хотели смотреть, как кого-то сбивают по пути из вечеринки. Но она сделала это не от плохого самочувствия. Было необходимо отомстить миру за эту глупость очередной глупостью. И он чувствовала, что не любит на самом деле. Что у нее не было такой потребности как таковой. Она просто не знала как это делать. Ее избаловали вниманием за всю ее жизнь и она так и не научилась любить. С Сашей они были похожи. Он тоже так и не научился любить, но это потому что сам как таковой любви не видел. Они оба не не понимали, оба не испытывали, оба относились по-разному. Эмоциональный инвалид, она, неспособная любить, говорила эти слова кому угодно или не говорила вовсе. Какая разница, в конце концов? Было забавно наблюдать как люди радуются таким простым вещам. Тепло растекалось внутри при виде очередной улыбки или смущённо-непонимающего лица. И она знала, что если умереть сейчас, то ничего не изменится. Но она была владыкой своей жизни. Каждый раз от мысли об этом дух захватывало. Каждый раз, когда не наступал момент смотреть по два часа в стену. Она умела выводить себя из этих состояний, но это не приносило удовольствия. Наконец, она обратила внимание на Валентина. Тут же ее лицо поблекло, когда она заметила на его лице всего лишь небтльшое удивление. Куда делись те эмоции? Не будем врать, она хотела, чтобы он расплакался или умолял или что-то ещё, но этого не было... Ещё одно напоминание о скудности жизни. — Слушай, вот все трогают траву, а ты пойди ударь газовую колонку? — Что? — изумлённо спросил он. — Говорю, было бы здорово ударить газовую колонку. Пошли? Валентин снова замолк. — Ты... Понимаешь, что это значит? — Ударить газовую колонку? Более, чем ты думаешь. Это был бы весёлый способ умереть. — Это... Ты невыносима. Я... Я не знаю, — она ухмыльнулась, когда увидела, как он сомневается в том, что собирается сказать. — Я ненавижу тебя. — Справедливо. Но я тебе не верю. Хоть что-то ты можешь проявить с достоинством? Я имею ввиду... Ни любовь, ни ненависть не значат для тебя то же, что и для меня. Она направилась к двери и вышла на лестничную площадку. Валентин вылетел за ней. — Ты куда?! — Бить газовые колонки. Может, и водить "Вольво", ты со мной? Валентин выдохнул, когда не услышал напрямую чего-то депрессивного. Его потрясла такая перемена в чужом настроении, но как всегда он настаивать не стал. Такой безыниыативный и любящий самовыражаться, что аж до тошноты. На улицу они вышли молча. Она шла впереди, не оглядываясь. Всё ещё терзаемая смутной ответственностью за чужую жизнь и судьбу. Всадники апокалипсиса, как нигилизм, цинизм, сарказм и оргазм, тревоги эти мучали её ещё долго, как вдруг она услышала возглас позади. Представшая картина перевернула мир с ног на голову, даже не пришлось бить газовые колонки: Валентин, схватившийся за живот, стоял на коленях и терял огромное количество крови. Ужас в его глазах померк так же быстро, как и фигура приблизилась к девушке. Окровавленные серпы... Что-то блеснули в ее глазах. Слезы? Такие внезапные. Такие же, как и хватка убийцы. Так его следовало именовать теперь? Того, кто забрал серпы. Он подхватил ее и хотел утащить подальше от будущего трупа. Момент, когда хватка напряжения сжимает настолько, что что-то лопается и слезы начинают выливаться и опустошать. Опустошать и вымывать всё то, что хотелось сказать. Все то, что могло перерости в слова. Не она должна была сейчас плакать, нет. Нет, это Валентин должен был убиваться по ней, когда она висела бы в холодной петле. Почему так? Почему, почему... Фигура держала её крепко, будто желая выдавить эти слезы из уже лопнувшего пузыря. Дитё моря вымывало из души все силы, которые могли бы помочь воплотить замыслы в жизнь. Она должна была так глупо умереть, она, а не он. — Хочешь, чтобы он не истекал кровью? — Я не хочу ничего. — Да что ты? Совсем ничего? А зачем тогда на улицу вышла? Сидели бы оба в тепле и безопасности. — Ты не понимаешь ничерта, — она заикалась и все ещё не знала куда деть мысли. — Предлагаю сделку. Тебе ведь нечего терять? — Нечего. — Ложь! Если бы тебе было все равно, ты бы тоже лежала в луже крови. Она содрогнулась от мысли об окровавленном знакомом на снегу поблизости. И ноги отнимаются, и ком встаёт в горле. А глаза так по-родному щиплет. И кажется, что тело дрожит, а на самом-то деле ничего... И боли какие-то фантомные. И не скажешь ведь. Засомневаешься. — По какому принципу ты это сделал? — Мне захотелось. Это во-первых. А во вторых ты тоже знала Сашу, так? — Как это влияет... На убийство? — Если бог есть, он обязательно меня накажет, это не твоя забота, просто обижайся, ладно? Все мы люди и все имеем право на персональные обиды и злость. Я тебя понимаю, не буду отрицать, поэтому, пожалуйста, проклинай меня сколько хочешь, но докажи, что ты человек того заслуживающий. Он подошёл к новоиспеченному трупу и снял с кофты того самодельный и неаккуратный значок "Жмурик-бэнд". Повертев его в пальцах, что-то вдруг осенило его головушку. Он сжал поплотнее кулак и прикрепил значок на свою куртку. Теперь это было не название некогда существовавшей музыкальной группы. Теперь это было название для целой идеологии. Убитых дважды. Убитых, но не добитых этой арматурой, что заготовила им жизнь. Он обернулся на девушку совершенно пустым взглядом, после улыбнулся так искренне и нежно, как умеют только воистину стабильные люди. Думает ли муха о том, что скоро умрет, когда лежит на спине? И думает ли вообще что-то, когда возвращается на ноги? Так же интересно ему было узнать, что чувствует сейчас девушка перед ним. Валентина было жалко, да, как и любого другого человека. Его самого воротило от себя, будто он попал в книгу Берджесса. По крайней мере он только что спас чью-то жизнь, сам того не зная. И лишил этой жизни другого невинного человека. Сложно было расценить этот поступок, поэтому он только лишь пожал плечами сам себе. Обещать ничего не стал, просто посмотрел на серое небо и нервно засмеялся. — Теперь ты в группе. Семья, если тебе так удобнее. Если нет, то твое место с ним в могиле, — он обернулся на нее максимально серьезно, несмотря на весь абсурд ситуации. — Ты думаешь, что можешь взять значок чужой музыкальной группы и присвоить себе? — Это другое. Это их наследние. Мы продолжатели, мы последователи, мы — революция культуры. Ты представляешь, что будет с людьми? — Безумец. Оно ничего не поменяет. — Потому что ты ничего не хочешь менять. Потому что ты привыкла к своему состоянию. Потому что ты не пыталась вытащить из этого дерьма Александра, ты дружно тонула с ним. — Ложь! Я не знала. Я не думала, что все так обернется. — Я не осуждаю. Ты не понимала и не могла понять. Теперь ты понимаешь отсутствие желания жить, так? Достаточно хорошо ты знаешь это чувство? У меня есть вера в людей, у тебя есть желание жить... Ну, будет. Я обеспечу, у меня есть идеи, поверь. Так почему бы нам не объединиться? — Я не понимаю, как это должно работать. — Ты поймешь. Если не поймёшь, то я поставлю этот эксперимент на себе. Физматы были всё-же не химбио, но с людьми экспериментировать любили. Да может он и не был физматом вовсе? — Ты... Ты ублюдок. Что такого тебе наговорил Александр? — Ничего особенного. Меньше, чем тебе, поверь. Клянусь, это последнее мое убийство, — Она выходнула, — дальше будут только пытки. И снова что-то следило за ней. Что-то темное, бесформенное и до жути равнодушное. А вместе с тем и рациональное. Совесть ли, а может Евгений?