Часть 5. Обо всем на свете, подводя черту и щёлкая выключателем.

Он очнулся на той же самой кушетке, что и уснул. Живот крутило, голова раскалывалась. — Воды... — прохрипел он. И ему подали стакан. Одним глазом трудно было видеть. Второй находился под повязкой из какого-то бинта, надёжно перетягивающего голову. И поскольку он спросонья не мог видеть нормально, то естественно попытался нащупать стакан вслепую, потакая своим желаниям освежить организм чудо-жидкостью. Вместо стакана он наткнулся на чужую руку. Римма погладила подушечками пальцев тыльную сторону его ладони и сжала руку. Тот широко раскрыл единственный видящий глаз и попытался было что-то сказать, но вместо этого издал растерянный хрип. — Все нормально, — Послышался голос Евгения. Он стоял у двери со сложенными руками на груди. — жить будешь. Сердце сжалось. Хотелось отрицать всё и плакать. Не могло же это повториться. Валентин совершенно не понимал, что движит Женей. — Пей, — продолжил Евгений. Он подошёл к Вале и поднес бутылку с водой к его рту. Тот с жадностью начал пить, проливая половину на себя. Контролировать тело было не очень легко, живот болел, но кровь уже не сочилась. Глаз... Он допил и встал с кушетки так резко насколько мог. Взглядом нащупал зеркало над комодом и подошёл поближе. Грязные волосы, измотанное лицо и ужасная повязка на голове. Валентин неуклюжими движениями сорвал повязку. Глаз обдало жженой болью, но больнее стало от взгляда на него. На то, что от него осталось. Шило неумело расковыряло его. Валя закрыл оба глаза и заплакал. Слезы смешались с кровью. Соль наполняла рану. Он сделал пару ковыляющих шагов в сторону двери, утираясь рукавом, и попытался открыть дверь. Та была заперта. — Успокойся, Римма тоже хочет пить. Отдай ей бутылку, — начал Евгений тихим и успокаивающим голосом. Валя застыл как вкопанный. Она тоже была здесь. Живая. Была ещё надежда. Он молча передал ей бутылку. Та сделала глоток и закрутила крышку. — Что теперь? — она обернулась на Евгения. — Ничего. Мне придется вас оставить ненадолго. Надеюсь на ваше понимание. Римма и Валя тупо переглянулись. Не мог же он просто уйти, а он это и сделал. Вышел, запер дверь на ключ и исчез на неопределенное время. Нужно было что-то делать, но так не хотелось. Какая вообще была разница в том, делать что-то или нет? Римма скрестила руки на груди, вздохнула и протянула Вале бутылку. Тот вновь принял ее, вертя в руках. Одна вещь вдруг привлекла внимание Риммы. Глаза её заблестели, а выражение лица оживилось. — Это что? — Римма задрала рукав Вали. Тот молчал, не зная, что сказать. "Это" была причина почему он тогда к ней приехал. Потому что он знал, что это такое. Знал какого это — ходить ночью босиком по холодному полу и капать кровью. Ходить в желании того, чтобы за дверью оказался хоть кто-то, кого можно будет разбудить. Кто-то, кто сможет что-то с этим поделать. Кто-то, кто обработает раны, обнимет и спросит что такое. Но каждый раз он безуспешно открывал все двери в квартире и не находил никого, каждый раз справлялся сам, каждый раз обрабатывал всё лучше и лучше. Каждый раз делал порезы всё глубже и глубже... Этот наивный дурачок тоже не умел быть открытым, оказывается. Ещё один пациент на голову Жени. Но тот пока об этом не знал. Римма пришла немного в замешательство от вида такого. Они оба не умели быть открытыми. Возможно, у них был шанс. Возможно. — Все в порядке. — Я не верю. Я не могу починить твои раны. Хотелось бы сказать "на этот раз", но так всегда. — Это старые приколы, оставь. Просто не прячь себя снова. Не закрывайся. Опять они требовали слишком много. Опять она не знала как это сделать. — Знаешь, ты не обязан скрывать это. — А что по-твоему я должен делать? Что я получу в ответ? Осуждающие взгляды и прочее, — он покосился в сторону двери, за которую вышел Женя. — Я хочу помочь. — Врешь. Тебя просто съедает любопытство, ничего более. Тебе так же все равно на жизнь. Ты вообще единственная здесь, кто не стремится к чему-либо. Шутка в том, что ты могла бы убежать, а я нет, — он закашлялся и посмотрел на живот. — Сейчас не время обсуждать старые раны. Я бы очень хотел бежать, очень, но я не смогу. А ты? — Не переводи тему. Может мне и "все равно", но это только в отношении моей жизни, не чужих. Я не хочу всё-же однажды узнать что в мире стало на одну слойку меньше. — Оставь. Я не расскажу тебе ничего. Римма закусила губу, не зная что сказать дальше. Вся её честность исчерпалась. Эта попытка раскрыть кого-то закончилась вскрытием. Только начиналась. — Послушай, тебе одиноко? — Что? Нет, я же сказал, перестань. — Страшно? — Не страшно мне, — он надуто опустил рукава, жалея, что вообще всё это происходит. — А что тогда? — Тревожно, — Римма изогнута бровь, — тревожно до жути. Валя улыбнулся и — о боже — улыбка эта была такой фальшивой, такой наигранной, что он даже не пытался это скрыть. Она знала у кого он этому научился. Знала, кто на него так повлиял. Она прикусила язык. — Ты боишься умирать? — Да. Я не хочу умирать, но в итоге умираю и не могу ничем помочь. Мне жаль. "Мне жаль". Он всегда говорил "мне жаль" вместо "извини". Он не считал, что его следует прощать. Да и в общем то ему было все равно. Просто нужно было знать, что другой человек знает, что он знает свою ошибку. Что он сожалеет. — Ты не умираешь. — В смысле? — Позже поймёшь. Некоторые тайны всё-же лучше оставлять тайнами. Хотя бы для собственного благополучия. — Какого черта вообще происходит? — Валя встал и подошёл к двери, пытаясь открыть. Та, очевидно, не поддалась, тогда он начал ковылять по комнате в поисках отмычек. — Прекрати. Ничего уже не изменишь. — Изменишь. — Ты не чувствуешь это? Процесс начался. — Ты не хочешь ничего делать. Опять. Давай хоть что-то попробуем сделать! — Мне все равно. Тем более, в жизни надо что-то менять. Чтобы вода не застоялась и ты не умер от любого колыхания планктона. — Ты издеваешься? — Нет. Это попытка помочь себе. Какая разница какая? Ты просто не видишь. Я не вижу того, что видел Александр, а ты не видишь того, что видела я. — А Евгений? — Вряд-ли он меня волнует. Но в какой-то степени я ему даже благодарна. — Нет, не говори так... Ты запуталась. — Валя говорил быстро, слегка задыхаясь. Трудно было принять то, что человек меняется. Меняется у тебя на глазах и ты не можешь ничего поделать. Теряешь человека ещё при жизни. И никто не устроит эти похороны, только ты решишь как его хоронить. Можно просто оставить труп на поверхности и забыть. Глаза начали постепенно наполняться слезами. Едва ли он мог хоть что-то с этим поделать. — На, хочешь? — она вдруг протянула ему тетрадь девяносто шести листов и пружинную резинку синего цвета, пожелтевшую и растянутую. Тетрадь... Всегда была при ней. Как и резинка. Когда она успела достать их из куртки? Дверь снова щёлкнула. Вернулся Женя. Он не предпринял ничего, просто стал наблюдать из угла. — Спасибо, — Валя принял вещи и положил на столик позади, утирая слезы. Вряд-ли его это волновало. Хотя, если бы он пригляделся, то понял бы, что тетрадь была дневником, а резинка — символом жизни. Смотреть кому-то в глаза было невозможно. Да что уж там, просто поднять взгляд было невозможно. Либо она хотела что-то изменить, либо умереть. Слова-словами, но действия пугали слишком сильно. Она вдруг наклонилась ближе и обняла Валю. Вот так просто, одно движение. — Всё в порядке. Всё будет хорошо, ты не один сейчас, — она держала его крепко и по-матерински нежно. Валя не мог этого вынести. Он должен был ей помочь, он, а не она. В какую сеть психопатов он попал? Евгений стоял в углу и тихо наблюдал, его глаза сверкали энтузиазмом. Он поставил чайник. Вот оно, возможное начало становления человеком порядочным. Но нет, они не смогут помочь друг другу. Они обречены, оба страдальца. Его аж тошнило. Двоих он вынести не мог, нет. Теперь уже глаза заблестели и у Евгения. Тот вздохнул и развел плечами. — Придется лечить обоих. Живот болит? — он обратился к Вале. Валентин действительно отметил, что ни живот ни глаз больше не болели. Он просто их не чувствовал. Ужас, ужас, сковавший всё тело. Что такого могло произойти, чтобы он не чувствовал тело? Он умер? — Отпусти, — он шептал еле слышно, — отпусти нас домой. — Вы ещё не поняли, глупые? Наш дом теперь здесь, наша идея теперь здесь. Я не Вавилон, чтобы отпускать вас домой. — Валентин вылез из чужих рук только чтобы взглянуть на своего пленителя. Тот пожал плечами в ответ, мол "ничего не знаю". — Вы останетесь здесь со мной. — Какая разница... Разве не прелесть? Смотри, какой адреналин. Не все ли равно, когда умирать? Что сегодня, что завтра. Если человек ничего не стоит для жизни, он может... Сделать это когда угодно. Он волен. — Начала Римма. Как же Валя ненавидел это. Всеми силами хотел ей помочь, но не мог. Один ли он? Помощь, помощь, помощь... Ей это было не надо. Она не просила, она отвергала. Она один лишь раз напугала его до смерти, а потом отвергла, пришла в обычное своё состояние. Состояние ужасное для Валиного понимания. Что-то свыше того, что ему было доступно. Что-то до боли близкое, что-то до боли тесное, но не то, что пережил он. Совсем разные ощущения, он не мог понять. Проще было бы винить в этом кого-то, но он не мог. Просто не мог себе позволить выразить это... А может... Может так было бы проще? Было бы проще отказаться от этой доброты, встать на путь тех, кто причиняет боль? Можно было бы по-лю-бить-се-бя. Он знал какой ценой, видел этот путь. Слишком хорошо понимал, что с ним станет, но не хотел становится как они. Лучше быть заложником, чем террористом, так?.. Электрический чайник задорно свистел в своем углу будто наказанный ребенок, напевающий страшные песенки, одолеваемый страшными мыслями, тихо готовящий свой самоправедный замысел. У нормальных людей чайники издают звуки кипения воды и ее бульканья, но не этот. Старая реликвия, инженерная разработка Евгения. Эстетический декаданс. Валя так злился. Так хотел что-то сделать. Ударить. Но он её любил, а она всё продолжала и продолжала его провоцировать. Совсем не заботилась ни о себе, ни о нем. Ногти впивались в кожу ладоней. Он стискивал кулаки, зубы — все, что можно было в напряжённом теле. Чертовски хотелось заставить ее замолчать, но он не мог... — Так что? Нет, это был кошмар. Он сорвался, подошёл к ней, взял за шиворот, заткнул рот. Сдавил щеки. Она лишь ухмыльнулась, приоткрыла рот и облизала его пальцы. Чертова провокация сработала, но не так как нужно. Он не одернул руку, а вместо этого лишь сжал чужое лицо крепче. Во имя любви к себе, он стремительно припечатал ее голову об стенку. Римма шикнула, расширила было глаза, но ничего не сделала. Не овощем, но бесшумным наблюдателем она смотрела со стороны на то, что с ней происходит. Валя освободил её рот и сжал руку на шее. Припечатали к стене — да, романтично — нет. Но ей это и нужно было. Опять что-то про месть себе. Зачем? Из ниоткуда. Просто какой-то сдвиг в голове без особых причин. Были ли у нее причины страдать? Страдала ли она? Нет. Она любила себя жалеть и заставлять других жалеть её. И не хотела помочь себе. Поэтому просто смотрела, как ее душат. — Валентин! Ты что творишь!? — слегка осипшим голосом выкрикнул Евгений. Он вообще на серьезного человека не был похож, скорее на кота подворотного. — Ты не можешь противоречить нашей идеологии и жить здесь. Тебе придется усвоить урок. С этим словами Евгений небрежно дёрнул Валю за шиворот, даже не потянув. Тот отпустил Римму, все ещё стискивая кулаки. Селфхарм, селфхарм... Какой к черту селфхарм, когда причина его негодования стояла сейчас перед ним? Ах, какие вещи он мог бы с ней сделать. Нет, об этом думать было нельзя. Во-первых, он её любил, а во-вторых он был человеком с нормальным рассудком. Небольшая встряска ещё никому не мешала, но нельзя было переходить черту. Но что, если всё-таки... Он не успел довести свои жуткие влажные мысли до конца, его схватили за руку и усадили в кресло, ловко привязывая руки. Конечно, он кричал и сопротивлялся, но теперь уже его рот был заткнут. Так жестоко и бесцеремонно, сначала двумя пальцами, потом так горько полюбившейся половой тряпкой. Бедный Валя остался без возможности выбраться. Римма всё ещё стояла у стены и загадочно улыбалась. Понравилось? Конечно, только надо было довести дело до конца. Ох уж этот её эпизод... Трудно было подгадать когда она будет в нормальном состоянии испытывать страх, а когда будет под контролем тех мыслей, что напрочь отключают страх за себя и других. Может быть то, что собирался сделать Валентин, было и правильно. Может быть, она заслужила этого. Вероятно да. Легко было находить себе оправдание. Легко было сдавать позиции. — Открой рот, — произнес Евгений. Валя открыл рот пошире насколько мог и тут же его зубы почувствовали, как что-то опускается в глотку. Пакетик чая задевал ткань, проталкиваясь глубже. Какого черта? — Все будет хорошо, — продолжал он, поднося к чужому рту чайник, который уже перестал свистеть. Успокоился, когда на него обратили внимание. Валя мычал в панике, дергаясь, но не имея возможности убежать. Конечно, конечно был другой способ. Можно было провернуть тоже самое с Сашкой, но кому он принесет удовольствие? В чем смысл мучить эфимерное видение, призрака, то, чего больше не существует. Евгений видел его во снах. Видел темным силуэтом, стоящим неподвижно. Он ничего не говорил, но смотрел на Женю не то с осуждением, не то с печалью. А Евгений все наклонял и наклонял чайник, пока кипяток с характерным приятным звуком не полился вниз. Римма вздрогнула. Валя закричал, дергаясь ещё сильнее. Было слышно как капли попадают на чайный пакетик, заваривая напиток. Полость рта варилась в этом кипятке, язык отказывал. Валя хотел закрыть рот, но не мог. Оставалось только вертеться, проливая капли себе на щеки. Слезы смешались с этим кипятком, рассольник без перловки. Чайный гриб. Тоже изобретение Жени. Заваривать чай сразу в чайнике. Кидать туда и заварку, и гриб... Что-ж, пришло время для нового чайника — Валентина. Поэтому Евгений как истинный бармен достал из ящичка лимон и банку с медом. Мед был засахарившимся, поэтому пришлось закинуть ложку густой субстанции прямо в глотку, а лимон... Его не чем было резать. Благо, он не последовал за медом. Евгений выдавил из его сок. Сколько ожогов было у Вали? Он сам был как один большой ожог. Что физический, что ментальный. Слишком непривычно было находиться среди двух психопатов. Птср и депрессия или как это? В любом случае, новые раны болели. Про страрые он уже не помнил. Евгений не стал щедрствовать и оставил немного чая в чайнике. Подозвав Римму, он налил ей в кружку, предварительно сообщив, что весь сервиз находится в том же потрёпанном комоде. Он налил ей и себе, приказывая пить. Сам тихонько потягивал напиток с удовольствием, а Римма не была в состоянии здраво мыслить. Это тихое безумие шептало ей, что стоит пить. О ней заботятся, почему нет? И она пила, как будто ей прислуживали. И снова её накрыло. Взгляд устремился в одну точку на стене, как когда она смотрела фильмы, а мысли забрели куда-то глубоко в себя, придавая её лицу не самое приятное серьезное выражение. Серьезных людей она не любила — они опасны для общества. Не серьезных тоже — малоинтересные. Вообще мало кого она любила. Ни-ко-го. И вот оно. Мнимое ощущение, что раньше у тебя было больше, раньше ты умел больше. Хотя может и оказаться, что нет, ничего. Раньше тоже не умел, а сейчас скорбишь по тому, чего не было. Но от этого легче не становится. Не просто грусть по "американской мечте", которая так и останется мечтой, а ощущение утраты того, что ты мог. А на самом деле не мог. Просто тормозитшь себя в развитии. И словно птица, бьющаяся в стекло, принимаешься за дело снова. Снова ударяешься с бешеной силой в это всё и падаешь, не в силах встать. Не хочешь, но не не можешь. Просто разочаровываешься в себе, потокаешь своим слабостям. И сколько бы ты так не ударялся, успех это не принесет. Стекло есть стекло. Об него можно биться и есть. И самому от себя противно, сам себя убить хочешь, но не можешь. И набираешь силы, чтобы восстать. Когда не знаешь, но понимаешь, что надо. И они понимали. Хоть кто-то из них. Евгений готовился, она это поняла. Собирался с силами, гнездился, присматривался, чтобы выстрелить чем-то новым, экстримальным. Возможно тем, что убьет их всех во второй раз. Но их Бог в них не верил, как говорил Женя. Он часто бредил, просто не всем было дано это заметить. Ему нужна была помощь и она хотела бы помочь, стать героиней, спасительницей, но дальше мечт это не уходило. В реальности всё оказывалось куда проще и хуже. Настал момент. Евгений встрепенулся. Дверь снова распахнулась со скрипом. Скзвозняк. А, нет. Возник силуэт, сразу никем не признанный. Падальщиком он стоял в проходе. Казалось, ещё чуть-чуть и он вспорхнет, разнесет весь чердак и оставит сплошной хаос после себя. Мертвый телом, живой в воспоминаниях, он возник перед ними образом. Евгений хотел было что-то сказать, но закрыл рот и отпрянул в страхе, борясь со смешанными чувствами. Не смог с ними совладать, а сколько готовился. Римма вскочила, выходя из ступора, забывая про Валентина, и сделала неуверенный шаг в сторону объекта всеобщего внимания. Жизненно необходимо было что-то ощутить. Валентин не знал как реагировать, потому что не знал человека вовсе. Он тупо смотрел одним глазом туда, куда смотрели и остальные, все ещё издавая ужасные звуки от боли. Падальщиком он выпотрошил их плоть. Оставил после себя хаос, даже если не воздействовал напрямую. Запустил цепную реакцию. И каждое слово было ценно, но не каждый мог угадать в какой момент, поэтому они все просто застыли. Нынешний момент казался самым важным, а когда кажется, надо креститься, что Александр и сделал. Это не помогло избавиться от себя же, поэтому он внимательно всех оглядел, а после усмехнулся. Евгений вздрогнул. Миллионы мыслей пронеслись в голове, но ни за одну нельзя было зацепиться. Остались только ощущения. Вот оно, он добился. Он поможет Римме, выведет её из транса, не причиняя ей вреда напрямую. Кому он врёт? В первую очередь здесь стояли личные мотивы. И он, больной, искал утешения среди других таких же больных. Будто они не станут его утешать, будто им вернётся рассудок и они накажут его по заслугам. Играть в бога было весело, он не хотел, чтобы это кончалось. Невесело было ждать часа расплаты, но он этого ждал. Знал, что с ним сделают за это. Хотел. Хотел, чтобы ему тоже отомстили. Но вот порочный круг — насилие поражает насилие. Оставалось только... Смириться? Смириться с тем, что как бы он не старался поделать хоть что-то, это ни к чему не приведет. Только к другому хаосу и насилию. Он надеялся, что они тоже поверят в него. Найдут в нем своего бога? Простят ему всё, захотят перенять его идею. О боже. Он стал Александром. Он сгнил. А тот, что был его богом, сейчас скрещивал руки на груди и усмехался, ничего не говоря. Он знал. Он знал, к чему всё приведет. Он знал и заставлял Евгения пройти через это разочарование, что прошел сам. В глазах заплясали черти, уволакивая за собой в свои чертоги. Александр что-то говорил. А может просто открывал рот. Женя не мог понять, его как будто оглушило. Пузырь, а не голова. Когда заложены уши и нос. — Ч-шшшш... — исключительно садистские наклонности руководили им. Животное. Вряд-ли. Животное убивало, когда хотело есть или за что-то боролось. А ему не за что было бороться. Он уже умер. Остался лишь призрак, так за что ему бороться? Осталась месть. Месть — человеческое чувство. Месть была бесполезной. — Ты жил в тепле и заботе. Ты страдал? Ты не страдал... Ну, до того момента, как встретил меня. И даже тогда ты утер мне нос. Убил. Растоптал убеждения. Сначала я бы подумал, что ты утер мне нос в плохом смысле, но не теперь. Теперь я вижу, что план сработал. Ты утер мне нос, вытер сопли от плача, который не слышал. Потому что был жив. Они призвали ложного бога? Они готовы были ему подчиняться? А надо ли? Евгений сам показал, что можно было обойтись и без этого. Сознание, сознание мутнело. Александр обернулся на Римму немым взглядом. Она не знала, что делать. Ещё шаг, один лишь шаг, и она сможет до него дотронуться. Он же живой. Живой, как и они все. Такой же из плоти и крови... Плоть и... Падаль. Серый, покоцанный, лохматый с сияющей неестественным серебром кожей. Взглядом, взглядом насмешливо он спрашивал кого она в нем видит. Кого?.. Она готова была видеть кого угодно. Он сам сделал шаг навстречу и положил два пальца ей на лоб. Бог, точно бог. Александр лениво цокнул и отошёл от неё. Его внимание теперь привлек Валентин — последний оставшийся. Саша вопросительно изогнул бровь. Что мог этот страдалец здесь делать? Трудно было оценить состояние бедолаги, кроме физических ран. В углу юрко пробежала мышь, оставляя за собой след из шуршащих звуков. Валентин не успел и глазом моргнуть, как что-то изменилось. Александра не было на месте, он уже был в углу и придерживал пяткой хвост маленького животного. — Ты только посмотри, — начал он несвойственным человеку голосом. Александр нагнулся за мышью и извлёк у нее изо рта что-то. Мышонок. — Знаешь, куда она его несёт? В никуда. Он мертв. Они поедают своих детей, животные. Как тебе? Поглощают того, кого породили, ну не прелесть ли? Самое интересное, что среди людей такое тоже распространено. Не в таких количествах, как ты себе представляешь, но все же. Не все способны это принять, не всем это кажется уместным. У животных нет разума, как хорошо, что им не пришлось им пользоваться. Но с другой стороны им всю жизнь приходится слушать нас — людей. Ну да ладно, сегодня не об этом. Как ты считаешь, быть погребённым в землю лучше, чем в желудок близкого? Лучше ли лежать и разлагаться там, в деревянном ящике? Посмотри, мышь забирает то, что изначально было её. — Прекрати... Твои мысли отвратительны. Ты псих, — хрипло и все ещё болезненно взмолился Валентин. — А может это и не мои мысли, не думал? Сколько нас таких, одинаковых? Сколько талантливых, выдающихся, сколько гениев, сколько всеобщих любимчиков, загоняющихся из-за ничего? — Ты — зло. — Я — Бог. Если в твоём понимании это одинаковые понятия, то тебе придется нелегко. — Какой ты Бог? Ты безумец! — Меня признали. — Может ты и Бог для себя, но не для меня. — Я Бог. И для Жени, и для Риммы, и для тебя. Посмотри во что они превратились. Жалкое месиво под грибами. И ты тоже. Это всё в твоей голове, ты не убежишь. Ты сошел с ума, — Александр грустно улыбнулся. Ему действительно нужно было это объяснять Вале. В этот раз он был куда спокойнее, чем с Женей. Смерть ли так повлияла или подсознание Валентина? Александр стоял неестественно. Тихо, спокойно, одинокой шпалой, не двигающейся, застывшей с дитём в руке. Он взял вдруг лицо Вали в одну руку и сдавил щёки. Тот от удивления и неожиданности открыл рот, что было опрометчивой ошибкой. Мышь. Мышка, все еще теплая лежала, обволакиваемая мышцами, костями, слюнями... Лежала на обожженом языке как в утробе. Александр продолжал играть с чужим ртом, разминая щеки из стороны в сторону. — Развлечение... Развлечение нас спасет, развлечение нас убьёт. Валентин хотел что-то сказать, но не смог открыть рот. Он был зашит. Так крепко, что больно было пошевелить губами. Но как? Как могло это произойти? Он попытался ещё раз — снова неудача. Ох, как же он тогда метался, как же громко плакал от ужаса, как же трясло бедную мышку в маленькой диско-утробе. Он думал, что проглотит её, она была такой маленькой... Он боялся этого больше всего. Боялся так, что не заметил, как резко повернул головой, да так, что в глазах потемнело. Он... Отключился? Но мышь... Мышь во рту начала пищать. Ожила! Настало время. Настало время, когда каждая падающая звезда снова приводит к слезам. Настало время вспомнить умерших. Настало время вспомнить прошлое и отпустить. Настало время подвести черту, понять, где это прошлое закончилось. Настало время решить для себя что-то, настало время что-то менять и как-то действовать. Мышь, мышь пищала всё громче, оживая. Бог, что готов был дать им второй шанс. Бог, что появился ради того, чтобы они взяли себя в руки и дали себе второй шанс. Бог, что готов был убить их дважды и пройти с ними этот путь. Мышь, мышь пищала невыносимо громко! Валентин выключил будильник и свесил ноги с кровати.