Часть 6. Пустые слова.

Ещё одна группа. Ещё одни люди с такими же глупыми идеями. Наивные, сентиментальные, кричащие о своём — такие же люди. Женя работал, писал-писал наброски текстов, пытался разобраться в музыкальной теории. Что бы он не делал — у него не получалось. Были мозги, не хватало навыка. Каждая рыба имеет право клевать на понравившийся крючок. Так и они выбирали что слушать, кому верить. Слушали ожи и те же мысли, пересказанные из уст в уста. Ведь по-настоящему значимым был только тот, кто первый пробил этой мыслью барьер человеческой культуры. А они сейчас... Были такими же копирками, такими же фильтрами, прогоняющими одно и то же, если не сильно вдаваться в детали. Просто инструмент, просто свои детали, изменённое звучание, измененные тексты с одной и той же мыслью. И они сами хотели кричать о том, какие они не индивидуальные, сами себя сбивали вниз, втаптывали в грязь. Жить размеренно и позитивно казалось невозможным. Нельзя было этим юным бездарным организмам сидеть на месте и молчать. Они хотели кричать, хотели бы экстримально честными, не хотели чтобы что-то гложило их, очищались честностью. Но кричать они могли только о своей бездарности, жалости и такой же массовости. Такой же неиндивидуальности. Ничтожные. Женька знал, что они ничего не стоят. Хотел их вытянуть вверх, но что-то все шептало и шептало «Прекрати, это бесполезно. Вы ничего не добьётесь». А он обожал их ничтожность. С каждым разом смотреть на эти неумелые попытки было все больнее. С каждым чертовым разом... он находил в себе силы лишь на последний толчок — ненависть. Он уходил в себя, никогда не повышал голос на них, никогда не отвечал резко или громко на их возражения. Просто пытался убежать. И понимаешь, что чтобы лучше стало надо изолироваться, уйти от этого плохого, побыть немного одному. Но понимаешь, что это одиночество сведёт тебя с ума, съест без общества одними мыслями. И продолжаешь жить, реагируя все острее и острее на неудачи, как снежный ком. Как персонаж из книги, которого ненавидишь просто потому что он не смог помочь себе, а потом винил других. Тот, кому не хватило доброты простить, но кому хватило ненависти, чтобы убить себя. И этот "герой" будет положительным и все ему будут сочувствовать, потому что он просто умер. Нужно было пройти путь на травмах. Путь через тернии к звёздам и не упасть в ад. Путь, который кто-то проходит и не замечая, не оглядываясь, а кто-то пытается прорубить его через пелену слез и страданий. А кто-то ни туда, ни сюда. И не страдал вроде слишком, но уже понял, что пути назад нет. Что эта осознанность своего пути началась. И без разницы хотели ли этого другие участники группы, они должны были перенять это. Им ведь нечего терять, так ведь? Римме все равно, а Валя и до этого хотел заниматься музыкой. Женька готов был поднатаскать себя ради этой деятельности. Но ничерта не получалось. Он бился камнем о земь, так и не успев взлететь. Тупой грешник, не готовый даже отдавать. Готовый смириться с ролью мученника, лишь бы ее кто-нибудь ему дал. Желающий, чтобы кто-нибудь дал ему эту роль. В какой-то момент "If i fail i fall apart" превратилось в "Little darling welcome to the show. You're a failure played in stereo." У Риммы было все по-другому. Она даже не пыталась. Овощ. О ней язык не поворачивался говорить, настолько скучная личность. Иссохшая. Если Евгений был готов горы свернуть и в тапки насрать, то она не была готова и пальцем пошевелить. На нее повышали голос, но она никогда не говорила "замолчи". Просто слушала и съедала все, что дадут. Она не могла себе позволить хоть как-то нарушить право другого человека говорить. У нее было "свое" мнение, которое она переняла от общества или до которого дошла тяжкими часами сиотрения в стенку, пока жить совсем не хотелось. Она съедала это, выливала во что-то другое. Нужно было быть ювелиром, что понять что именно во что вылилось. А иногда и не выливалось. Иногда она и правда сидела и смотрела куда-то в стенку, переваривая. Такая себе котельная на самом деле. Но ее мозг работал, она доходила до чего-то сама, это радовало. Если не её, то Женьку так точно. Он то помолчит-помолчит в тряпочку и пойдет обиженные речи лить. И действительно нельзя было никому умирать. Потому что они были молоды, глупы, травмированны, и мир крутился вокруг них. Когда-то она думала, что мир дерьмо, когда-то — что люди. Сейчас же поняла, что ничто из этого не заслуживает такого отношения. Заложница обстоятельств и людей. Заложница своего собственного разума. Теперь она сидела на деревянном стуле на том же чердаке и пыталась сконцентрироваться — писала стихи. Валя посоветовал. Но ничего не получалось из-за звуков на фоне: тот самый Валя постукивал ногой по полу, когда та тряслась. Ужасная привычка, не самая лучшая, раздражающая. Специально ли провоцировал хромого Евгения — неясно. По крайней мере это сработало, и Женя одарил того взглядом сдвинутых бровей, но таким жалобным, что сразу и не скажешь, что это был гений лоботомии. — Лучше бы свою партию разучил как следует. Валя промолчал. Он не мог. Всё, конец. В этом странном маленьком обществе он только освоился, только начал чувствовать себя в своей тарелке. Да, тарелка из другого сервиза, но она стояла здесь, здесь было место. И только он нащупал эту тарелку, как она ушла из-под ног. Музыка не писалась. "Беда!" — скажет кто-то саркастично. Да, не беда. Всё нормально, жить можно. Подумаешь, музыка не пишется! Она и не игралась. Как будто включили белый шум, но ты его не слышишь и не видишь и не ощущаешь. А в голове именно он. Когда лежишь ночью и откладываешь сон, потому что это "твоё" законное время. Когда днём хочешь лечь спать, а оно не спится. Когда хочешь проспать почти все сутки, а получается только пять часов, потому что сонливости ни в одном глазу. Когда погружаешь себя в этакую самопроизвольную эвтаназию. Когда "хобби" почему-то убивает всё настроение и то, что с ним связано. Когда это "хобби" уже не хобби, потому что ты им не занимаешься. Страшно, бессмысленно, не получается. Так каждый раз. И сложнее всего было успокоиться, взять себя в руки. Взять себя в руки, вдохнуть, выдохнуть и попробовать как раньше — спокойно и с наслаждением. Не дрожать в страхе душой перед делом, а снова полюбить то, что было. И Валя пытался. Последние события выбили его из колеи, он больше не мог делать того, чем занимался ранее. Инструмент падал из рук. Раньше они могли его поддержать. Они говорили приятные слова поддержки, он кивал и как будто верил им, хотя на самом деле знал, что это все ложь. Им плевать на то, что он делает, они хотят поддержать именно его. А если и не плевать, то у них нет вкуса! Он не знал что было ужаснее: общаться с теми, кто испытывает к нему жалость, или с теми, у кого нет вкуса. Удручало одинаково. — Нам обязательно это делать? — Валя всё-же ответил. — Ты думаешь мы просто так тут собрались? Или ты уже забыл? — Женя замер и наконец повернул голову в сторону Валентина. Тот поежился и прислонил палец к выколотому глазу. — Иисус, Гитлер и Оскар Уайльд взорвали бы интернет сегодня. — Ха-ха, осталось понять кто из нас кто. Они знали, что взорвут не только интернет. Сделают гораздо большее, пойдут по головам, поглощая чужое и создавая "своё". Все эти бессмысленные старания... Три чертовых террориста и призрак, фантом прошлого. Они заботились о глобальных проблемах, выражались через метафоры. Но могли ли они копать глубже? Хотели ли? Кому нужно рассматривать частные случаи, когда можно просто винить тех, кто уже сформировался. Нельзя же предотвратить все, это не из вина, что они живут на одной планете с уродами. И никаких мудреных слов, все прямо и чисто — прямо ножом по стеклу. Грязные обвинения, пустые страдания из-за ничего и из ниоткуда. Тотальное непонимае человека и тотальное непонимание непонимания человека. Как можно не хотеть узнать о человеке побольше? Валентин не понимал. Можно было цепляться за обрывки фраз, додумывать. Да, это и давало ему вдохновение. Это и дало ему толчок для написания. Он взялся за ручку поудобнее и начала чиркать что-то в блокноте, чиркать. Ох, черт, никто не любил прямолинейности, даже Валя. Он ненавидел этих людей, которые лезут не в свое дело, которые пытаются что-то доказать. Разве они не понимают, что люди не могут всегда быть готовыми слушать? Что они устают, и если вдруг им встретится такой смельчак с очередной своей прогрессивной важной мыслью, то его просто пошлют куда подальше. Но с другой стороны и тех можно понять. Они постоянно в силу своего характера подкидывают этих провокаций обществу, чтобы охватить как можно больше народу. И не важно насколько приемлемыми будут эти идеи, такие люди редко кому нравятся в обыденной жизни, если у них нет красоты или богатства. А ещё он писал про саму мысль, как иронично. Писал, что не все произведение может быть приемлимо, что достойное произведение обязательно несёт мысль, а не только графическую составляющую. А графику писать имеют право те люди, которые в этом очень хороши. Писал, что нельзя войти в одну реку дважды. Но это скорее не о том, что нельзя испытать дежавю, а о том, что либо эта река действительно утекла и ты не ощутишь холода ее течения, бьющего по ногам, либо эта река съест тебя с ещё большей силой. И ты никогда не будешь знать силу потока. Так и выходит: либо нечего ощущать, либо страшно от того, что это может быть последнее ощущение перед смертью. А ещё про пустые слова. Что не каждый, кто говорит что-то приятное, действительно имеет это ввиду. Что не каждому действительно нужно то, что предлагаешь. Что можешь обмануться и разочароваться. Или самому так разочаровать кого-то. Что хочешь узнать человека, интересуешься, а потом слышишь пустые слова в ответ. И не очень приятно, наверное, осознавать, что ты причина чего-то мозгового штурма. Не самые приятные мысли спокойно текут потоком, пока их пытаются записать. Валя хватается за каждую фразу и нервно чиркает на листочке. Был бы то простое развлекательное произведение, без мысли, то было бы, конечно, приятно, что тебя берут за образ вдохновителя. Но когда это что-то из ряда тех, кто терроризирует мир идеями... Это неприятно. Тут Валя мешкается, не знает, как реагировать. Поворачивается в сторону Жени. — Это не значит, что ты их не любишь. Честность может содержать и доброту, не только свою корысть. Всё зависит от человека. Да может честность и не принесет пользы тому, кто ее слышит, но сама по себе честность — признак дружбы сознания с ртом, из которого выходят слова. — А если они всё-таки обидятся? — Пошли их куда подальше, тебе такое окружение не нужно, — отвечает Римма из своего угла. Кажется, у неё приступ жизнелюбия, она сейчас не очень то располагает к мыслительным процессам. Просто желает лучшего для близких, за это ли стоит осуждать? За желание помочь? За способы — да, за желание — никогда. Женя понимает это, поэтому не нарушает ее радость жизни и просто говорит: — Ты не имеешь ничего плохо ввиду. Не позволяй им убедить тебя, что ты их не любишь. Они могут не понимать тебя, ваши мысли могут не совпадать. — Ты говоришь очевидные вещи. — Говорю. Вопрос в том, понимаешь ли ты. На одной ли ты волне со мной. Бывает так, что я сам себя не понимаю через время. И это количество судьбоносного времени может составлять даже доли секунд. И впервые за долгое время нравится то, что делаешь. Как будто какая-то мысль витает в воздухе, но не можешь уловить, чтобы достаточно изучить ее, разжевать и выплюнуть другим на тарелочку. Валя сомневался в правильности того, что они делают. Зачем. Неужели у них появляется идея? Но какая? В том, что нужно видеть добро? На этом Евгений и свихнулся. Вот оно! Вот о чем он говорил. Валя понял, что не может уловить суть его теории, поэтому не понимает. И Римма также. Они все не понимают друг друга, но тем не менее находятся рядом. Тянуло блевать, волна отчаяния почему-то накрывала. Это ли было одиночество? У Вали были к нему смешанные чувства. Римма же его не боялась, оно ей было незнакомо. Она ещё не дошла до этой мысли об одиночестве, она не понимала, что они так далеко друг от друга, хотя сидят в одной комнате. Ей бы точно стало тошно, у неё начался бы приступ. Может, она написала бы лучший текст для их песен, чем он. Но так не хотелось подкашивать ее здоровье, даже если речь шла о честности. Валя не мог представить, что с ней будет, если она вдруг подумает об одиночестве и найдет себя одинокой. — Я не одинока. Я просто не люблю людей. Вот так сразу. Они удивятся и посчитают меня опасной для общества, какой-то не такой. Я не возлагаю надежд на людей. — сказала бы она на это. Опять слова, которые звучат как шаблон. Опять слова, которые трудно понять и ты никогда не поймёшь понял ли действительно эти слова. Никогда. И вот так шаг за шагом они натыкались на новые мысли, развивали их и никто не понимал друг друга в должной мере. Валя не знал сколько они так протянут. Что-то страшное грядет, оно съест их. Съест их любовь друг к другу. Был ли вообще смысл в этой их группе? Он покосился на Евгения. Могли бы делать популярную музыку, которую понимает много человек. Какой смысл делать музыку, которую не поинимает никто, даже они сами. Нет смысла ни в какой мысли. Значит, они это делают из своего недалёкого убеждения или из наслаждения. Получается, что творчество человека не может быть единым. Всё зависит от его восприятия. Тогда важен только человек, что его сделал. Тогда можно вообще не общаться с людьми, ведь их мысли не поймёшь, даже облаченные в слова. А как люди они представляли из себя подонков. Валя щёлкнул ручкой и чуть не пробил ей голову, когда клал щеку на руку. Он помотал головой. — Не получается. — Думай, должно получиться. Пиши о том, что испытываешь сейчас, — продолжал Евгений. — Да ничего у меня не получается. Ты думаешь я тогда ходил сюда с гитарой потому что великий гений был? Потому что не хотел мешать остальным. Раньше ведь было лучше, и запал лучше был. Со временем какая-то слабость появилась, страх что-ли. А там и весь букет прочего: раздражительность, слезливость, мысли всякие... Он покосился на руки, после сразу отвел взгляд и тихо фыркнул. Римма сидела в углу, мучая инструмент. Ей было все равно. Он ненавидел то, что не понимал ее. Казалось бы, сидела рядом, лицо перед глазами, а понять невозможно. — Ну и пиши про то, что не получается. Лучше ведь в такие моменты выплескавать это. Хорошее творчество получается. — Ты, творец хренов... физмат, да? Не понимаю, почему ты одержим идеей создать группу, но скажу тебе, что не каждое "творчество" достойно быть в свете. По тебе и не скажешь, что ты собираешься что-то на массовую аудиторию делать. Не поверишь, но не всякая музыка должна доходить до слушателя. В своем роде мы в ответе за тех, кому ссым в уши. Женя как-то странно улыбнулся. Валя не понял, что скрывалось за этой улыбкой. — Наставляет тебя на путь истинный, — подала вдруг голос Римма. — Хочет, чтобы ты открылся и раскрылся. — А может ещё и вскрыться? — Валя злобно покосился на Евгения. Опять свои трюки проворачивает. — Я хочу вам помочь, как вы не понимаете. — Женя вздохнул. Они действительно не понимали. Римма рассмеялась. Из звуков в комнате на этот момент было только тиканье часов и её смех, что очевидно был громче. Естественно все на неё покосились: и Валя, что только встал из-за стола, и Женя что подталкивал его в спину. — Я хочу умереть. — Мы это уже проходили. Старая песня. Ты не имеешь права. — Я знаю. Это глупо, может это даже не так на самом деле. Оно убивает меня. Скука, тревога, всё это. Знаешь... Без разницы, если честно. Всё, что вы делаете... Что мы делаем. Вы для меня никто. Не семья, не друзья. Вы психи, вы мне не нравитесь и мне плевать, но по какой-то причине я продолжаю за вас цепляться, как за соломинку. Каждый раз обманываю себя же. Конечно, у вас есть свои проблемы, я требую слишком много. И я знаю, что мне нужно жить ради этой вашей идеи, но я так и не понимаю, что именно вы подразумеваете под идеей. Я просто боюсь ошибиться, растолковав не так. Почему бы просто не объяснить? — Ты должна сама дойти до этого. В любом случае, попей чаю, успокойся. Мы за оборудованием... Его нужно забрать. Римма стояла и с поникшими плечами смотрела на покидающих помещение Евгения и Валентина. Женя хотел помочь, но при этом не желал её слушать? Что? А эти твари не смогут себе помочь. Могущественные люди не сумеют поддержать друг друга, потому что сами будут умирать. Подобно животным разбредутся кто куда. В себя. По какой-то причине она поняла, что здесь ей делать нечего. По крайней мере пока она одна. Она ведь одна? Всегда, сколько бы людей ни окружало. Как бы сильно не любила друзей и семью, умирать пришлось бы одной. Нарастающая тревога вдруг начала накрывать. Она сделала чай, чтобы отвлечься, поразительно быстро выпила его и села на диван, ковырять нитки у сиденья. Может быть так работала тревожность, может скука, может... Мало ли. То самое состояние странного разочарования, когда сидишь, что-то делаешь, а потом клонит в сон. В такой приятный и манящий сон, в сон, который мог бы быть вечным. В сон, когда хочется исчезнуть и не возвращаться. Когда становишься овощем, когда дыхание учащается, когда грудь вздымается чаще, но в носу ещё не щиплет, когда веки тяжелеют. Но ты не уснешь, останешься один на один с мыслями, с собой. Будешь смотреть на то, что делаешь, разочаровываться. И слабость, ужасная физическая слабость возьмёт твое тело. Похоже на смерть. Но какой нормальный человек знает как ощущается смерть? Бог убьет их дважды. Или больше, если потребуется. Потерла переносицу, вдохнула-выдохнула и вновь подняла взгляд. Конечно, кто же ещё мог стоять перед ней в тишине. Обеденное солнце пробивалось в круглое окошко. За все то время, что прошло с их первой встречи некоторые вещи поменялись. Например, наступила весна. А ещё они оборудовали этот чердак в неполноценную студию. На улице было тепло и почти не слякотно. Так вот, солнце освещало фигуру Александра. Он был серьёзен и молчалив. Снова он появился. Тот, с кем можно было говорить, Александр. Но зачем? Она не звала его, он её раздражал. И зачем с ним было говорить... Она же знала, что он скажет. — Что такое, прелесть? — начал он тихо, но в то же время четко. — Ты знаешь, что такое. Я хочу поговорить с тобой. Серьезно, не так, как сейчас. В худшем случае я убью себя и у тебя не остаётся развлечения в моем лице. Александр изогнул бровь, явно не ожидавший такого поворота событий. — Быстро учишься, крошка. Но тебе хватает высокомерия заявлять то, что ты — последнее моё развлечение? Если я не мог развлечься при жизни, почему я не могу развлечься сейчас? Не так это работает? В жизни страдал — после смерти воздастся. Вот оно, это "воздастся". Ты знаешь, что после смерти? Ты даже не уверена это ли я на самом деле или просто плод твоего воображения. — Я собираюсь быть искренней и мне нужен твой совет, — она прикусила губу, понимая, что сходит с ума. Александр нахмурился. Искренность — для него не было такого слова. Ему не нужна была искренность, само определение звучало фальшиво. Да, может эта искренность не всегда была чистой, но искренние люди всегда были ранимыми. Поэтому он в свое время закрылся в себе. Нет, даже не закрылся. Всегда был закрытым, всегда не понимал многих вещей. Излишняя серьезность для ребенка, постоянная тревога на фоне. Тревога, что перестала быть заметной. И не знай он Римму, то посмеялся бы над её неоптимистичными прогнозами. Хотя что его оставанливало? — Искренней? Солнце, у тебя было такое кислое выражение лица, что я не думаю, что ты рада меня видеть. Я не даю советы живым. Ты должна сама до всего дойти, только тогда ты хоть немного приблизиться ко мне. — Евгений говорил так же. Но ты же пытался его чему-то научить? Передать свою идею. Я не понимаю, что мне делать. Ты видишь, где я нахожусь. Ты видишь, что происходит вокруг, что ты можешь сказать? Я хочу твое мнение. Она продолжала, игнорируя его манеру. Это было слишком, её высокомерие съедало само себя в попытке вытянуть руку, просящую о помощи. Сама себя она закапывала под этой тонной резкости, сарказма и холода. Сама себя же била по этой руке много раз, смеялась от каждой из этих нелепых попыток. — Дорогая, я не совет тебе и не опора. В мою реку ты уже не войдёшь, так войди же в свою. Если тебе слишком страшно, то можешь исполнить свою угрозу — никто не держит. Но тебе слишком все равно, поэтому ты ничего не делаешь. — Какого хрена ты не можешь просто сказать? Почему тебе нужно вести себя как высокомерный выродок? — Ты только что меня оскорбила. — Извини. — Думаешь одного слова достаточно? Ты можешь сделать кое-что для меня. — Я уже попросила прощения. Если ты не можешь меня простить, я не буду ничего делать больше. Жертвоприношение? Суицид? Что? — Она звучала раздражённо, слегка на нервах. — Забавные вы. Говоришь так, как будто понимаешь меня. Как будто я такой же как ты, так же низко. В твое время я так же вел бы себя. — Извини. — Выцедила она сквозь зубы снова. Второй раз. — Нет. — Он сказал и что-то вдруг поменялось. Что-то, чего он не мог заметить дотого момента, настолько был погружен в свою мысль. Он не замечал того самого напряжения. Ее плечи задергались, а лицо начало искривляться, как бы она не пыталась остановить процесс. Она вдруг начала рыдать как маленький ребенок, закрывала себе лицо руками, кусала пальцы, отворачивалась. Всё, одно слово вызвало какой-то щелчок внутри. И вряд-ли этот щелчок уже срастётся. Конечно, оно загладится, забудется, но сейчас это оно, да, человеческие эмоции. Короткий диалог, где они тем более не могут друг друга понять, но ей уже хватает одного слова, чтобы довести все до ума в своей голове. Она разговаривает не с ним, а с тем, что слышит от него. — Ты не сделала мне ничего плохого, но я не буду тебя прощать. Простые слова ничего не значат. Пустые слова. Но мне также не нужны и твои действия. Знаешь, гораздо приятнее смотреть, как ты думаешь и меняешься. Живая. Без жертвоприношений и суицидов. — Тебе плевать на мою жизнь на самом деле, — она пыталась говорить, заикаясь, но эти внезапные подрагивание плечей перерастали в тихую истерику и она заикалась. — Зато интересно видеть твое развитие. Низко о себе думаешь, человек. Она подошла к тумбе и взяла нож в руки. — Я сделаю это, — Она приставила нож к запястью. — Мне плевать, простишь ты меня или нет, я уже извинилась. — Ты не сделаешь этого, ты блефуешь. — Игнорировал внезапные действия, как будто это уже было написано в сценарии. Как будто был готов к этому, знал. Он подошёл к ней вплотную, взял ее руку, ту, в которой был нож, и отвёл от запястья. — Ну, почему ты хочешь это сделать? У тебя нет достойной причины. Ты все равно не докажешь мне. Я знаю почему, так скажи ты. — Я не знаю. — Не знаешь, или не хочешь говорить? — Я не знаю, — уже более спокойно, но с какими-то нотками самоуверенного отчаяния сообщила она. Затишье перед бурей. — Знаешь, чего ты хочешь? Чтобы кто-то был рядом, да? — Замолчи... — Несправедливо. В мире столько людей и никому нет дела до тебя в той степени, в какой ты этого хочешь. Избалованный ребенок. Все мы тут избалованные дети, все мы из одной утробы... И это единственное, что нас объединяет. У всех свои проблемы. У тебя никогда не будет того, что ты хочешь, так что заземляйся, детка. Стремишься вверх, потом не можешь слезть... И никогда не слезешь. Никогда не поймёшь других, как они не поймут тебя. — Ты исчадье ада, демон. Призрак, что продолжает преследовать живых, чтобы насолить им, потому что сам не успокоился. До такого довела тебя жизнь. — Думаешь ваши души достаточно чисты, чтобы я имел удовольствие их мучить, будучи демоном? Даже если бы я был демоном, знаешь, что бы я сделал с тобой? — Убил? Превратил в жалкое существо без ног и рук, которое может лишь кататься и плеваться желчью? Я бы тогда нашла причину жить — отомстить тебе, — она горько усмехнулась. — Всяко лучше, чем самоубийство. Даже если бы это было твоей причиной жить, я был бы рад. Потому что у этого существа хотя бы была причина жить. Ты правда думаешь, что самоубийство было бы лучшим решением? — По крайней мере смерть — вариант. С одной стороны — это худшее, что могло со мной случиться. С другой стороны — лучшее. В этом аргументе смерть остановила бы все твои попытки унизить меня и развлечься. — Да, действительно забавно видеть твое жалкое положение. Думаешь, смерть остановила бы твое унижение? — А ты правда думаешь, что мне нужно что-либо прощение перед смертью? — Римма отбросила нож со злостью и разочарованием, села на пол, замолчала. Лезвие эхом постучало по напольному покрытию. Два идиота, не знающих, как говорить открыто. Капризный, тихий ребенок, который для всех ангел, идеал, прелесть, который вырос в молчаливое отчаяние, который плюется стыдом, который принял в круг "семьи" всех-всех, и теперь они вынуждены терпеть этот характер. — Так и будешь молчать? —Вывести на контакт человека, который не вид ит ни в чем смысла, ещё нужно уметь. — Посмотри на меня. Она все так же молчала, уйдя в себя и полностью его игнорируя. Сашка попытался заглянуть ей в глаза. — Посмотри. На. Меня. — Он легонько пнул ее ногу своей. Та снова не ответила. — Хватит, просто посмотри на м-- — он присел на корточки перед ней, беря ее подбородок в руку. — ПРОВАЛИСЬ ТЫ К ЧЕРТУ! Александр был в замешательстве и восторге. Не столько от того, что она заговорила, сколько от того, что она приняла его в эту свою "семью", которую поливала ядом с детства. Вот оно — доверие. Тревожный звоночек, кстати. Разрыдаться, как до этого, можно с кем угодно, а позволить себе кричать можно на каждого. Недолго он радовался. Вместе с криком ненависти она навалилась на него, вцепилась в его шею, перевернула его, села сверху и начала душить. Раскачиваясь вперед-назад она бормотала проклятия и все самые ненавистные слова, которые знала, после приблизилась к его лицу и начала кричать. Искренне, но не так пронзительно, как делают истерички, а глубоко, выговаривая каждое слово. Это было больше похоже на очень громкий говор, чем на крик. — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ. ПОЧЕМУ БЫ ТЕБЕ ПРОСТО НЕ ОТЪЕБАТЬСЯ. — К черту эти две слезы в ведре. Знаешь, это ведь приносит боль тебе не меньше, чем мне. Так почему? Выражение его лица трудно было разобрать. С одной стороны в нем было ужас и удивление, а с другой большая улыбка какого-то достижения. Она кричала так сильно, как никогда не кричала. Почти животный звук вырвался откуда-то из глубин её нутра, когда она задрожала и затряслась от перенапряжения. Дикое выражение лица было открыто одному только Александру, волосы растрепались и слиплись местами. Она сидела так долго, не помнит сколько. Просто шаталась туда-сюда и сдавливала чужую шею. Остановилась, когда собственные пальцы онемели. Казалось, прошла вечность. Наверное, это был конец. Финальная точка? Александр все это время смотрел на неё. Его лицо менялось каждые пару секунд, но в итоге он оставил это все и рассмеялся. Снова ничего, кроме отрешенной маски. Зеркалит её, отражает, насмехается. Он неестественно выгнул шею, приложил немного усилий и спихнул с себя тело. Притворялся, гад. В жизни он бы так не сделал. Не сделал ведь? Высокий дрищ, вероятно игнорирующий приемы пищи в угоду чему-то другому, более серьезному и важному. Ее рука была схвачена, а тело потащено к выходу. Глоток свежего воздуха — на улицу, к весне навстречу, навстречу жизни.