Боль

— Шура, уходи, пожалуйста. Ты мне только хуже сделаешь. Они стояли на лестничной площадке, как подростки. С волос Балунова на куртку капает растаявший снег, под ботинками натекла грязная лужа. Маша в пушистых домашних тапочках и теплом свитере — такая уютная и мягкая, если в глаза не смотреть. Глаза, как у зверька затравленного, в них страх и настороженность. И от Балу не укрылось, как осторожно она поворачивается вправо. Видимо, Гордеев стал умнее, по лицу и другим открытым частям тела теперь не бьет. Бьет туда, где больнее, и остается только зубами скрипеть. От стыда и бессилия. — Маш, так нельзя. — Балунов придвигается ближе, вплотную. От Маши пахнет шампунем и печеньем. — Надо поговорить с ребятами, этого нельзя так оставлять. Я не могу за тебя решать… — Чего ты от меня хочешь? — В ее голосе усталость. — «Давайте выгоним директора» — так, что ли? Кто… — Судорожный вдох. — Кто я такая, и кто он… Никто из вас не захочет с ним ссориться. — Кто ты такая? — Шурик болезненно улыбнулся. — Ты — чудо наше. Солнышко. А он — мудак и урод. — Шура. — Она тряхнула головой, на глазах все-таки выступили слезы. — Ребята на это не пойдут. Все, закрыли тему. Проще мне уйти… — Мышка, — рука Балу легла поверх ее ладони, — скажи, пожалуйста, честно, неужели ты его все еще любишь? Маша отдернулась. Отвернулась, стараясь не встречаться с ним глазами. — Перестань, — шепнула еле слышно. — И, пожалуйста, уходи. У тебя своя семья есть. Иди к ним. Последняя фраза прозвучала, как отравленная. Балу прикусил нижнюю губу, откинул назад волосы. — Так нельзя, — повторил он, будто не слышал ее. — Значит, я с ним сам поговорю. Если ты боишься. — Не смей! — Маша сверкнула глазами. — Ты что, не понимаешь? Я тебя по-человечески прошу, не смей, да в конце концов, он же... По её щекам покатились крупные слезы. — И вообще! Это не твое дело! — Стукнула его ладонью по груди. Он поймал ее руку, прижал к себе. — Ну, Мышонок… — Попытался поцеловать, но она отстранилась. — Мышонок, я так не могу. Маш. Маша, я, ну… Я же тебя люблю! Как ты не понимаешь... Она замерла. Всхлипнула. Смахнула слезы, и наконец посмотрела ему прямо в глаза. Но нежности в ее взгляде не было. Скривила губы. — Любит он... Себе-то хоть не ври, Шура. Повисло недолгое молчание. Потом Маша, оттолкнув его и бросив хмурое «Пока», вернулась в квартиру и заперла дверь. Балунов постоял немного, злясь на самого себя, потом резко развернулся и быстрым шагом покинул парадную. *** В трамвае он, упав на облезлое кресло, уставился на причудливые завитки инея на окне. Волшебно, сказочно красивые, они так сильно дисгармонировали с окружающей грязью и серостью — внутри и снаружи трамвая, в его собственной душе, — что хотелось их стереть нахрен или хотя бы изуродовать бессмысленными каракулями. Просто, чтобы не… Чтобы не чувствовать собственной ничтожности. Душа разрывалась на куски. Как рвалась изнутри его родная, горячо любимая группа, сохраняя внешнее благополучие. И если на терки Князя с Михой он не мог повлиять, те вели между собой сражения где-то на другом уровне, простым ремесленникам от сцены недоступном; то в приземленные личные дрязги влез по самые уши. И как определиться, с кем он? С одной стороны Саня Гордеев, их сценический «папа», который столько всего сделал для них. Друг, с которым рука об руку шли и в драку, и на праздник. Человек, который их столько раз вытаскивал из самых разных, порой постыдных передряг… Спасал их жизни, выступления и репутацию. С другой — их Маша. Их Мышонок, с которой он… Да блин. С которой он обнимался в тамбуре, болтая о какой-то девчачьей чепухе и тихо смеясь в ее стриженый затылок. Его Мышка, с которой они горячо целовались в темной пустой гримерке, пачкая друг друга растекшимся гримом (спасибо Князю и его луженой глотке, благодаря которой их не застали на месте преступления — успели, услышав его в коридоре, включить свет и сделать вид, что ничего не было). Маша… которая жарко дышала под ним на хлипкой продавленной кровати в его гостиничном номере, цепляясь за плечи и кусая губы, чтобы не застонать — ведь за картонной стенкой дрых ее пьяный в стельку благоверный. Благоверный, как же… Утешать Машку после того, как Гордей вваливался к себе весь в чужой помаде, — можем, практикуем. Да и дело не в том, сколько раз она сбегала из постели Балунова, прячась от ребят (которые, впрочем, не слишком старательно притворялись, что ничего не замечают). Это все лирика. Больно было видеть, как веселая юморная девчонка превратилась в забитую тень. Вместо прежних безумных плясок на сцене — почти механическая отработка мелодий с каменным лицом. Девочка погасла, остыла, и Балунов чувствовал свою вину перед ней. Как будто на них всех лежала личная ответственность за происходящее. Не уберегли, не защитили... — Играешь в рыцаря? — Издевка над самим собой. А действительно, что он способен реально сделать, если она сама отталкивает его? От кого защищать? От самих же себя? Что, если она права? В конце концов, может, и правда лучшее, что он может сделать, — это отступиться? И не лезть в чужую семью. Ведь Гордеев все же не дурак, и ревность его не беспочвенна. «Ты только хуже сделаешь», — что, если Машка знает, о чем говорит, и стоит ее послушать? Ладно. Решение принято. Но все же Балунов вышел на своей остановке с гадким, грязным ощущением собственной трусости. Приветливо мигнула вывеска круглосуточного магазина, обещая легкий способ лечения внутренних ран. Ну… раз уж падать — так падать до конца.

***

«Ёлочка, ёлка, лесной аромат… Нужен ей че-то там новый наряд…» На экране телевизора мультяшки из детства собрались в дружный хоровод и мотали в такт мелодии огромными смешными головами. Большая, густо пахнущая хвоей живая ёлка заняла половину гостиной. Вальяжно раскинула лапы, с таким видом, мол: «Давайте, наряжайте, простолюдины». Конечно, Новый год же. Такой любимый с детства праздник. С самого-самого детства. Такая добрая сказка, ёлка и ожидание чего-то чудесного. И все вокруг тоже ждут чуда и приветливы друг к другу. Стульчик, костюм лисёнка (а потом принцессы), стишок для Дедушки Мороза, подарок. Чистое искреннее детское счастье. Маша как раз разбирала коробки с игрушками, когда заявился Шурик. Теперь, вернувшись обратно к оставленному беспорядку, она устало опустилась на пол и закрыла глаза, представляя… …Вот она сидит в сказочном лесу под ёлкой, в сугробе, вся такая в шубе, шапке, как в фильме. Снег белый-белый, и снежинки большие такие, падают, кружат. И все хорошо, спокойно. Она далеко-далеко отсюда… …и никогда сюда не вернется. Мультик закончился. На весь дом истерично заверещала реклама. Волшебство пропало. Почти с отвращением Маша посмотрела на игрушки. Новенькие, блестящие. Она купила их только вчера, впопыхах, случайно вспомнив. Дома они с мамой доставали старую-старую пыльную коробку с выцветшей, но весёлой Снегурочкой на крышке и долго перебирали стеклянные шары, которые тихонько хрустели, будто ледяные, старинных зайчишек и белок… И дождик. Конечно, распутывали длиннющий серебряный дождик. Совсем недавно ей это казалось ужасно скучным. Теперь же где-то в грудной клетке ворочалась тоска. Дома… Вот бы сейчас домой. К маме… Маша, не удержавшись, всхлипнула и тут же сама на себя рассердилась. Сейчас придет муж и увидит зареванное лицо. Опять орать будет. А если еще узнает, что Шурка приходил, прямо сюда, прям тогда, когда его дома не было… Слезы уже сами собой побежали, и как-то все равно стало. Она, будто маленькая девочка, поджала ноги, обхватила руками коленки. — Я так больше не могу-у… — Новый год, чудесный праздник, добрый и семейный, только что той семьи? Это разве семья? И этот, патлатый, тоже, со своим «люблю тебя». Любит, как же. Такой же… Как и все остальные. Совсем недавно, кажется, пару недель назад, Настя встречала его (ну и всех их, конечно) на вокзале. С карапузом, мирно спящим в коляске, закутанным в одеялки по самые бровки. Маша тогда просто подошла поздороваться. И все. И накрыло. Хорошо, что никто не заметил. Уставшие были, не все трезвые, да и время было позднее. А Машу трясло от… От чего, непонятно. Вроде как уже забылось и отболело. Да и не в первый раз после того дня младенцев, тем более в колясках, видела. А вот — поди ж ты. Захлестнула зависть. Несправедливо это, почему так все несправедливо? Почему некоторые совсем не ценят того, что имеют? Ей ведь тоже так хотелось: чтобы муж (пусть даже такой раздолбай), соскучившись, обнимал в сторонке, не напоказ, не на камеру. Чтобы в коляске (пусть даже такой, доставшейся по наследству) сопел ее мальчишка с такими же тёмными, как у отца, глазёнками. Разве она слишком многого хочет? На экране телика звонко расхохоталась глянцевая рекламная девочка. Появилось острое желание выбросить телевизор из окна, по заветам великих. И самой следом. А ведь были, были такие мысли, после того, как… Маша закусила губу и встряхнула волосами, будто стараясь вытрясти воспоминания о жёстком гинекологическом кресле, о взгляде врача, плохо скрывающем неприязнь и брезгливость под маской профессиональной вежливости, о запахе крови, о тяжелом отходняке после наркоза. И о том, как Гордей вез ее, распластанную, жалкую, выскобленную домой. Болтая и смеясь, как ни в чем не бывало. Будто бы и не он таскал ее по прихожей за волосы, шипя в ухо что-то о нагулянном ублюдке и брюхатых коровах, которые никому не нравятся. Надо в душ. В горячий. Смыть с себя вот это вот все. И все будет хорошо. Простояла, наверное, час под душем, пока коже не стало больно. Скорчила рожицу своему распаренному отражению. Как будто полегчало. Даже захотелось улыбаться. Но улыбка на ее лице так и не появилась. Маша замоталась в большое банное полотенце, оставив мокрые волосы свободно болтаться и липнуть к шее и плечам. Придерживая край полотенца у груди, на цыпочках вышла из ванной. В прихожей стоял терпкий запах сигарет Гордеева, а на коврике валялись его ботинки. Ну вот. Пришел. Разговаривает по телефону, на кухне — за запертой дверью. Может, хоть в хорошем настроении? У него сегодня планировалась какая-то важная встреча. А еще вчера он долго и шумно, почти до самого утра, уточнял какие-то вопросы по концертному туру на следующий год. Так может, все-таки все нормально будет? Хотя бы сегодня? …может, они даже ёлку вместе нарядят… Нацепив заискивающую гримаску, Маша протиснулась на кухню, стараясь не шуметь. Супруг, сдвинув брови и скорчив гневную рожу, махнул на нее рукой, прогоняя: типа, не мешай. Ну и ладно, не очень-то и хотелось. Вернулась в гостиную, где Снеговик-почтовик с экрана телика трогательно паниковал, разыскивая Деда Мороза. Маша с ногами забралась на кресло, смотреть мультик. Гордей подошел очень медленно. Встал в дверях, сложив руки на груди. Вперил в нее тяжелый взгляд. Маша рассеянно оторвалась от экрана. — Привет. Ты… — Ну что, намылась? — перебил он ее. Маша растерянно захлопала глазами. — Ну… да, спасибо… — А че это ты посреди бела дня намываешь, а? — Он шагнул на нее, навис прямо над ней, большой, страшный. Глаза казались остекленевшими. — Малафью ебаря своего отмыть решила, сука? Видел я, как он от тебя чесал, с довольной рожей. Маша застыла. Она уже и думать забыла о визите Шуры. Это что же, они столкнулись, выходит? — Саш, ты чего? — В голосе появились слёзы. — Я просто так, захотелось… Она всем телом вжалась в кресло, зная, что сейчас ее ожидает. Горло перехватило страхом. Слова не находились, да и никакие слова не остановили бы его сейчас, в первый раз что ли. Он себя уже накрутил. А если Шурика угораздило и ему ляпнуть что-нибудь дурацкое? — Захотелось, значит. — Голос Гордея был очень спокойным. — Чего тебе захотелось, блядь? — Ай! — Маша в голос вскрикнула, когда муж вцепился ей в волосы на макушке и резко дернул. Из глаз тут же полились слезы, полотенце свалилось с груди. Гордеев брезгливо оглядел затвердевшие соски, с размаху шлепнул по одному пальцами. — Не хватило тебе его? Еще хочешь? Вот ведь ты сучонка похотливая. Ну ладно, так и быть, дожарю, раз даже этот триппер ходячий тебя удовлетворить не в состоянии… Гордей с силой швырнул ее на пол, Маша упала на колени, ушибла выставленные перед собой ладони. Полотенце сбилось в ногах. — Саша, перестань! Мы просто разговаривали! — отчаянно закричала она, пытаясь то ли прикрыться, то ли отползти. — Не сходи с ума, он просто поговорить приходил! — Видел я… Как он с бабами разговаривает, — меланхолично ответил муж, выдергивая ремень из брюк. — Много раз видел, и слышал тоже. Содержательные беседы ведет. Ремень коротко свистнул, на бедре Маши вспухла белая полоса, тут же начавшая краснеть. Она от боли даже не смогла вскрикнуть, из горла вырвался только хрип. Еще одна полоса перечеркнула ягодицы, и Маша вскинула руки, отдернулась всем телом. — Перестань… Не надо… - Полукрик, полустон. Гордей отбросил ремень. Снова схватив ее за волосы, грубо ткнул лицом в пол. Боль вспыхнула фейерверком — Маша испугалась, что нос сломан. Рот наполнился кровью из прокушенного языка. — Сашенька, пожалуйста, перестань, ничего же не было, ну ничего… Не обращая внимания на плач, Гордей резко развел ее ноги, навалился сверху. Ввел пальцы ей между ног — Маша только крупно вздрогнула, боясь его злить, закусила губу. — Блядь. Не хочу после чужого хуя. — Удар кулаком по пояснице, чтоб прогнулась. — Ну-ка, давай-ка… — И Маша ощутила его руку там, где… Ее тут же пронзила боль — пальцы Гордея неаккуратно, нарочито жестоко рвали ее, просто разрывали нежную, тонкую плоть. — Нет! — дернулась, безотчетно пытаясь спасти попку от грубого вмешательства. — Не надо, не надо, не надо! Ощутимый удар по голове кулаком дал понять, что муж все-таки рассердился. Маша опять ткнулась лицом в ковер и зарыдала. — Да ты заткнешься сегодня или нет? — Гордей расстегнул ширинку и с силой вошел. Было сухо, медленно — кровь оказалась хреновой смазкой, он злился: самому было неудобно. Но не в удовольствии же дело, суку надо было наказать. А то че она. Совсем страх потеряла. Темп постепенно удалось нарастить, Гордей начал чувствовать что-то вроде кайфа. Машка так классно дрожала, рыдая в ковер… Сжалась вся, такая тесная, такая узкая… Зря он ее раньше в зад не драл, глядишь, и привыкла бы. Глядишь, и понравилось бы… Понравилось… Сучкам такое нравится… Оргазм настиг его внезапно. Гордеев изогнулся, вцепился ногтями в Машины бока, глубже, сильнее натягивая на себя, и, глухо вскрикнув, кончил. Добавив еще пару фрикций — член уже скользил куда мягче, — он брезгливо оттолкнул от себя жену. Обтерся ее полотенцем и швырнул его на истерзанное голое тело. — Вот так… А то разговаривает она. Разговорчивая стала, блядь. Да не ной уже, все, — Гордей с досадой скривился, но, видя, что Маша не реагирует, только плачет, поднялся и застегнул штаны. — А эту тварь крашеную я удавлю нахрен, поняла? Он меня достал хуже Горшка. От Горшка хоть какая-то польза есть, а это... Гордей присел на корточки перед ее лицом. Маша отвернулась. Тягучая нитка кровавой слюны запуталась в волосах. «Да и пожалуйста, делай, что хочешь, — подумала она сквозь боль, пронизывающую сверху донизу. — Может, хоть от меня отстанешь…» — А яйца отрежу и тебе под ёлочку принесу. — Гордей довольно осклабился. — Я ж тебя люблю. Баловать стараюсь. Он потрепал её по бедру, скользнув пальцами по длинной свежей ссадине. Маша не пошевелилась. — Ладно, хорош валяться, — приказал он. — Приходи в себя и наводи уже марафет. В следующий раз будешь знать, как… Что «как», он не придумал. Просто встал и ушел на кухню, где вскоре загремел посудой. Маше не хотелось вставать. Любые движения отдавались болью в голове, в лице, между ног. Когда открывала глаза, начинало тошнить. «Опять сотрясение», — подумала равнодушно, просто констатируя факт. Но на самом деле это настоящий ужас: после сотрясов у нее от шума и мелькающего света на сцене обычно начинала кружиться голова, и было страшно запутаться в проводах, споткнуться, упасть, прервать концерт… Не, конечно, насчет «прервать концерт» — это она загнула, но вдруг это попадет в газеты, в интернет? Гордей же её живьём сожрет. А скоро ряд новогодних шоу в двух столицах, и как она будет там работать? Она не фронтмен, ей публика такие фокусы не простит. Еще и нос распухнет… Пошатываясь, она все-таки кое-как встала, то и дело замирая от боли. Неловко переставляя ноги, поковыляла опять в ванную. Надо не забыть кровь с ковра оттереть.

***

Рене проснулся среди ночи оттого, что его живьем варили в кипятке. Медленно погружали в булькающий глубокий чан, у которого, казалось, нет дна. Горячая, густая лава добралась до лица, жар от нее лизнул щеки. Саня задергался, пытаясь выбраться, выплыть, но руки его были связаны, и он никак не мог помешать кипятку хлынуть в глаза, в ноздри, в горло, заполнить грудную клетку и сдавить ее, будто обручем… Он захрипел, закашлялся и вынырнул из глубин мутного, мучительного сна. Горло горело, одеяло промокло насквозь, было холодное и липкое, простыня сбилась в комок. Похоже, заболел. Прижал руку к мокрому лбу, но нихрена не понял, будто не к себе прикасался. Будто к какой-то восковой маске. Но его трясло так, что зубы стучали. Сел на кровати, поставил ноги на пол и весь передернулся, пол казался почти ледяным. Налетел кашель, скрутил, рванул горло, будто металлическим ёршиком для бутылок. — А-а… Кхе… — еле выдавил из себя, с ужасом понимая, что все, беспросветный пиздец. Он не сможет выступать. Он не сможет выступить в коротком предновогоднем туре, захватывающем только Питер, Москву и Подмосковье, на который он такие надежды возлагал. Конечно, даже такие жирные, жирнее, чем обычно, гонорары в сытых столичных клубах весь долг не покроют, но это уже было кое-что, и это кое-что могло дать потянуть время, а там, глядишь, подвернулось бы еще что-нибудь, а там… А теперь и этого не будет. Все, это конец. Можно, в принципе, пойти нырнуть головой вниз в сугроб с балкона, хотя бы охладить пылающий лоб напоследок… Все равно ему крышка, и всем крышка — и папе, и брату… По щекам потекли злые бессильные слезы. Саня упал лицом в подушку и расплакался, задыхаясь от жалости к себе. Когда момент отчаяния вместе с температурой ненадолго схлынул, Саня поднялся и поковылял на кухню. Глотнув холодной воды из оббитого эмалированного чайника, он вдруг подумал, что, в общем-то… Раз уж последний вариант он, в принципе, психологически для себя принял, то терять ему нечего. Посмотрел на часы, прикидывая, во сколько можно будет позвонить Гордееву, и вдруг вспомнил, что где-то в концертном — «походном» — рюкзаке должен быть аспирин. А завтра в аптеку, за фурацилином — в конце концов, не конец света, и держать гитару в руках он сможет, не впервой ему выходить на сцену в полуразобранном состоянии. Почти счастливый (вероятно, под воздействием токсинов от распадающихся из-за высокой температуры клеток крови), он добрел до кровати, рухнул на нее и крепко, без сновидений, заснул.