Часть 3. Ты заслуживаешь лучшего

***

В мире, где существуют родственные души, Рик к семидесяти уже отчаялся найти свою. Он думал, что почувствует хоть что-то, хотя бы что-нибудь, что могло бы сказать ему о том, что даже у него есть родственная душа, но это все не происходило и не происходило. Он надеялся, что хоть когда-нибудь он почувствует не свою боль, а боль своего соулмейта, но этого не было. — Так, так, бедный маленький мамин мальчик. — с улыбкой говорила мама, когда он, будучи ребенком, который окружен игрушками и любовью, закатил истерику вновь по какой-то мелочи, как и любой другой тупой капризный ребенок. Ему было не больше года, он до сих пор был в каком-то цветастом костюмчике, но уже лежал на животе и бил ручками по полу, истерия из-за какой-то ерунды. — Интересно, твоя родственная душа ведет себя также громко, как и ты? — Рик, прекрати это немедленно! — мама настаивала на том, чтобы он прекратил, как бы ребенок не объяснял ей, насколько чешется его почти зажившая рана, покрывшаяся коркой. Рик игнорировал ее, продолжая просто из вредности трогать корку раны. Подумаешь, это ведь просто маленькая ранка, почему он не может отодрать эту раздражающую засохшую кровь? — Ты хочешь оставить шрамы своей второй половинке? Оставь рану в покое. Даже несмотря на эту угрозу, Рик остановился лишь на секунду, и смотря матери в глаза, продолжил ковырять рану, потому что, будучи простым упрямым пятилетним мальчиком ему было плевать на какую-то там родственную душу, которую он даже не знал. — …Это было действительно больно, а потом я почувствовала это! — восторженный детский, девчачий голос был слышен лишь какими-то отдельными фразами, пусть Рику и не нужно было подслушивать полную историю, чтобы знать суть. — Как будто кто-то прикасался ко мне… Говорил мне, что все в порядке. — все продолжала восторженно болтать девочка, которую Рик даже не видел, но слушал разговор своих одноклассников, не выходя к ним. Уже половина его класса обсуждала тему соулмейтов — у многих они появлялись уже сейчас, так что эта тема была достаточно популярна среди детей. — Да, держу пари, что это твоя родственная душа. — поддержал ее кто-то из группы детей, пока Рик смотрел на свои раны на руке, которые до сих пор были лишь его собственными и не понимал, что с ним не так. Ему уже девять, но соулмейт ни разу не проявил себя — он все время чувствовал лишь свою боль и переживания, и уж точно никто не прикасался к нему, словно призрак, в попытке успокоить. Он всегда был один. — Это такая заноза в заднице, понимаешь? — один из его собутыльников, видимо напившись до той степени, когда хочется поболтать, просто с чего-то начал тему родственных душ. Никто не возникал против этого, потому что они все были просто бухими и им было плевать, что обсуждать, да и почему бы не перемыть кости тем, кто доставляет вам боль и дискомфорт. — Мой соулмейт такой гребаный недотепа, мне все время больно. — со смехом и упреком в сторону своей родственной души, сказал парень, вызывая у Рика отвращение, которое он не показал, скрыв его за очередным глотком из бутылки. Ему уже шестнадцать, а от родственный души ни одного чертового знака. Это уже начинало доходить до чего-то истерического — Рика то вгонял в депрессию этот факт, потому что, ну не могло же быть так, что у него вообще не будет родственной души, так ведь? Он что, какой-то неправильный, раз у него нет второй половинки? А потом эти мысли сменялись тем, что он может чувствовать как физическую, так и моральную боль, которая будет лишь его собственной, да и не нужны ему никакие родственные души в принципе, только морока от них лишняя. — Это так чертовски переоценено, чувак, типа, полностью. — у парня уже заплетался язык, но он все еще хотел вталдычить им мысль о том, что соулмейты — полный отстой лишь потому, что ты знаешь, когда твоей родственной душе больно. Рик все бы отдал, чтобы хоть раз почувствовать не свою боль. — Хотел бы я, чтобы у меня его не было, это сделало бы жизнь намного проще, понимаешь? — парень развел руками, пьяно хохоча и отбрасывая пустую бутылку в сторону, пока Рик как-то несвязно кивал на это, не желая выражать свое согласие словесно. Тупой уебок просто не знал, о чем говорил. Лучше всю жизнь чувствовать боль родственной души, чем гнить в полном одиночестве. — Гребаная проповедь, братан. — повел в сторону говорившего рукой с бутылкой, другой такой же бухой парень, после обращая внимание на молчавшего все время Санчеза, словно стараясь найти поддержку в этом вопросе. — Верно, Рик? — Да, чувак. — ухмыляется Санчез, чокаясь своей полупустой бутылкой с чужой, быстро делая глоток из нее, стараясь проглотить свою агрессию, которая просто орала этим парням захлопнуться и свалить нахуй. «Вы просто не понимаете, о чем говорите» — качал головой Рик, стараясь заглушить свою боль, отчаяние и лютое одиночество, которое поселилось в его груди уже давно, и не спасали его ни алкоголь, ни друзья, ни девушки, ни парни. И с годами его депрессия, алкоголизм и ненависть к себе и своему соулмейту лишь накапливалась. Он не мог уже бросить пить и сделал алкоголь частью своей жизни, пусть он еще в свои двадцать и не мог пить так, без последствий и ебучих истерик, он все равно делал это, чтобы только заглушить свою боль. Он сидел на голом полу задницей, одетый лишь в боксеры и майку, на которых уже виднелись пятна алкоголя, пота и каких-то еще жидкостей, и просто говорил куда-то в пустоту. Он словно пытался показать этим своим, даже для него, очень затяжным запоем, что ему в принципе глубоко плевать на то, что Вселенная обделила его соулмейтом. Как же, наверное, жалко он выглядел. — Ты слишком хорош для меня, да? — зло бормотал Рик, будучи пьяным настолько, что ему казалось, что он видит очертания силуэта своего соулмейта, насмехающегося над ним. — Ну, ни хрена ты мне не нужен! — зло почти кричит мужчина, бросая в несчастный образ бутылкой, которая разбивается и оставляет подтек алкоголя на стене и осколки бутылки около нее, когда Рик истерически усмехается, глядя затуманенными глазами в пустоту. — Что ты об этом думаешь, а, ублюдок? Рику не везет даже в браке — ему тридцать, когда жена уходит от него с малолетней дочерью, потому что он допился. Дайен была прекрасной женщиной, которая тоже не могла найти своего соулмейта, но ее это не очень беспокоило, они сошлись как две одинокие души, желавшие спокойствия. Рик искренне любил ее, он обожал Дайен, обожал их прекрасную дочурку Бет, но алкоголь и его гениальность погубила эти отношения. Рик с возрастом больше стал ковыряться в своих изобретениях, желая обойти весь мир, он находил друзей в других измерениях и просто пропадал сутками, либо вообще не появляясь дома, либо просто игнорируя свою семью. Дайен пыталась с ним ругаться, они стали часто скандалить, что нервировало Бет, и Рик даже понимал, почему жена ушла. Ей просто надоело пьянство Рика и его безответственность. Дайен была мудрой женщиной, что переступила через себя, собрала свои вещи, Бет, несмотря на ее истерику, ведь она все равно любила Рика, как бы он ее не игнорировал половину детства, и как бы отчаянно ей не хотелось его внимания, и бросила его. В любом случае в одиночестве Рика виноват лишь он сам, и это осознание совершенно не шло на пользу его ментальному здоровью. Он ужасный человек, что лишь отталкивает от себя всех. — Мы уходим, Рик, не пытайся следовать за нами. — он даже не слышал этого, потому что был мертвецки пьян, уснув над своими гениальными проектами, полностью погружаясь в них, оставляя свою семью позади. — Эй, это уже слишком, Рик! — Сквончи почти верещит, пытаясь отговорить Рика вдыхать какой-то инопланетный наркотик, но мужчине плевать. Он уже подвыпил, они в каком-то местном клубе, где пытаются подцепить кого-нибудь с одной целью — просто потрахаться, он в разводе и ничего не слышал ни о жене, ни о дочери уже два года и ему плевать. Он исколесил добрую четверть разных миров, успел попробовать много запрещенки, перетрахал разных существ, он в какой-то степени был счастлив. Да и наркотики не позволяли мыслям о соулмейте задерживаться надолго, а это было одной из причин, почему он вообще начал их употреблять. Алкоголь не закрывал больше его грустные, отравляющие мозг мысли о том, насколько же он жалок и одинок на самом деле, пусть и пытается казаться крутым и плюющим на то, что он одинок. — Отвали, Сквончи, ты только посмотри на это! — вдыхая инопланетный порошок, смеется Рик под укоризненный взгляд Птичьей Личности и какой-то обеспокоенный взгляд Сквончи, что было непонятно, пусть больше на это становилось плевать — он просто под кайфом, ему не о чем беспокоиться. Плевать на отходосы, плевать на боль, что придет после, плевать на депрессию, которую он пытается этим скрыть, плевать на все — мимолетное счастье сейчас для него куда важнее. — Ты уверен в этом? — недоверчиво спрашивает его инопланетянин в военной форме, когда Рик полон решимости продолжать — его друзья рядом, и они готовы порвать врагов за планету Птичьей Личности. — Нам нужно больше добровольцев, но мы никогда никого не заставляем, особенно из мира, в котором есть родственные души. — Рика все еще пытаются отговорить, но ученому уже давно плевать — он просто хочет помочь другу, да и родственной души у него нет. На это осознание ушло тридцать пять лет жизни, но теперь это неважно, главное — быстрее избавиться от врагов и пойти напиться, чтобы не дать своим мыслям ход. — У меня его нет, — безразлично пожимает плечами Рик, и продолжает более радостным тоном и с безумным блеском в глазах. — Давайте же сделаем это. Ему сорок, когда он прячется от каких-то ублюдков в вонючей подворотне, зажимая кровоточащую рану рукой и проклиная про себя весь хренов мир, на чем он только стоит. Подумаешь, украл он побрякушку — больно она этим уебкам нужна была, они всего-то покланялись ей, а Санчез собирался с ее помощью достроить свое устройство — она объективно ему нужнее. — Продолжай искать. — он не вздрагивает от этой фразы, но заметно напрягается лишь потому, что больно уж близко она раздается. Санчез подозревал, что его будут искать, но у этих существ мозгов явно не хватит соваться в эту темную подворотню, в которой «очевидно» никого нет. — Черт возьми, он не мог далеко уйти. — вторил ему другой голос, и Рик молился на тупость этих существ несуществующему богу, чтобы им не хватило извилин проверить эту ебучую подворотню, в которой он прятался, тихо шипя от боли. «Лучше бы это гребаное барахло того стоило» — думает он, прижимая к себе эту побрякушку, ради которой это все и было, зажимая кровоточащую, пульсирующую рану рукой, и подавляя в себе любые звуки боли, иначе это выдало бы его местонахождение — Как всегда, приятно иметь с тобой дело, Санчез. — Рик слышал это уже много раз, поэтому издает лишь какое-то согласное мычание, пересчитывая деньги в руках, даже несмотря на это существо, напоминающее чем-то большого муравья. Пока ему за это платят и это не подставляет его под удар, Рик будет поставлять что угодно. — Все еще не нашел свою вторую половинку? Этот вопрос выводит его из себя, потому что, с какого бы хера какого-то инопланетянина это вообще должно волновать? Один раз Рик по пьяне разболтал кому-то на этой планете о том, какой он неудачник без родственной души — которая ему и не нужна вовсе, но звучало это на редкость жалко — и все, понеслась. Периодически его донимали такими вопросами, игнорируя то, как остро Санчез каждый раз реагировал, так, словно бы они были бессмертными. — О, да брось ты уже, Глорбо. — закатил глаза Рик, отворачиваясь, чтобы уйти и напоследок показывая средний палец этому пришельцу, высказывая так свое раздражение, потому что терять еще и этого партнера, который ему платил, не хотелось. — Ты гигантский муравей, какое тебе, блядь, дело? — Я думаю, на сегодня с меня хватит, приятель. — отталкивая от себя пустой стакан в баре, пьяно и почти бессвязно говорит Рик совершенно незаинтересованному бармену, который уже, кажется, час за неимением других клиентов просто протирает бокал полотенцем, создавая видимость работы. Очередной дерьмовый день в каком-то дерьмовом баре, эта вся его блядская дерьмовая жизнь уже стала достаточно привычной. Он хватается за грудную клетку, когда его сердце начинает невероятно гореть. Черт возьми, он никогда, за все битвы, которые он прошел, за весь свой опыт в наркотиках и прочем инопланетном дерьме, не ощущал такого резкого и тошнотворного прилива тепла. Болело не только его сердце, которое начало колотиться просто с бешеной скоростью, словно бы стараясь куда-то разогнаться и съебаться из этого старого тела уже, наконец, но его легкие просто горели. Рику вмиг стало жарко, он не понимал, что происходит, а его затуманенный бухлом разум вообще отказывался понимать, что происходит, из-за чего Санчезу казалось, что он умирает. — Какого черта, у меня горят легкие! — выкрикнул он, рукой пытаясь ухватиться за барную стойку, чтобы не потерять равновесие, и сгибаясь пополам, словно бы собираясь выблевать весь тот коктейль бухла, который он заглотил за несколько часов. — У меня сердечный приступ? — Поздравляю, миссис Смит, у вас здоровый мальчик. — в то же время новорожденный Морти Смит, только что вылезший из вагины своей матери, надрывался плачем, больше никак не способный выразить свою боль, страх и непонимание от того, почему он покинул уютную и теплую матку, приходя в этот холодный и жестокий мир. Рику пятьдесят семь, когда он в полной мере осознает, насколько же он проебал свою жизнь и насколько же он ужасен. Он не выходил из дома уже добрый месяц, просто лежа на полу, обдумывая, сколько дерьма он видел, слышал, сколько делал и сколько боли успел всем причинить. Да, он перетрахал половину видов инопланетян, выкурил просто множество видов наркотиков, попробовал, кажется, все бухло во всех измерениях и мирах, но какой же он все-таки просто кусок дерьма. Он начал проебываться с шестнадцати, когда вообще допустил выпивку в свою жизнь, именно тогда его жизнь пошла по полной пизде. Он проебал свой брак ради какой-то там науки, хотя мог бы быть счастлив со своей женой и дочерью, возможно, у него уже были бы внуки, сколько там его милой, маленькой Бет должно быть сейчас — тридцать? Если она не пошла по его стопам — упаси его малышку несуществующий Бог -, то не выросла эгоистичной сукой, помешанной на карьере. Возможно у нее хороший супруг, счастливая семья и даже есть ребенок. Господи, какой же он жалкий, думает о таких приземленных вещах, которые потерял так давно. Он рад, что у него нет соулмейта, он рад, что настолько жалок, что у него нет родственной души, иначе она бы страдала также, как он. — Что случилось, Морти? — спрашивает обеспокоенная Бет, когда ее маленький, двухлетний сын, до этого спокойно играющийся с кубиками, вдруг резко остановился, выронил игрушку из трясущих рук, и начал истерично заливаться плачем. Он не ударился, потому что до этого просто спокойно сидел на полу и тихонько играл, явно не обмочился, это было бы заметно, ел он всего полчаса назад, так что голодным тоже не мог быть, но тогда что заставило Морти так истерично плакать, словно бы у него только что или семья умерла или ему все кости переломали одновременно? — Секунду назад с ним все было в порядке. — оторвавшись от чтения газеты, сказал очевидную вещь Джерри, пока его жена воркованием пыталась успокоить Морти, но это не помогало — истерика ребенка не успокаивалась еще около часа, и Смиты уже собирались ехать в больницу, потому что это совершенно ненормально, но Морти перестал вопить также резко, как и начал. — Боже, я такой никчемный кусок дерьма. — к шестидесяти двум его депрессия, которую он, конечно же, отрицал, стала только хуже. Мысли о собственной никчемности не покидали его почти ни на секунду, только если он не накуривался или не пил, не просыхая. Конкретно сейчас он отходил от своего крайнего запоя, чтобы даже его механизированная печень не дала сбой, так что мысли о негативе в собственную сторону были уже привычными. Даже темы размышления не поменялись за прошедшие пять лет, они все вертелись о том, насколько же он одинок — ни семьи, ни внуков, никого, кто был бы рядом или любил его, даже ни родственной души. Он просто жалкий, одинокий неудачник. — Мамочка. — тихо всхлипывал семилетний мальчик, прижимая к себе своего плюшевого медведя ближе, словно бы это помогло успокоить его мысли о ненависти к себе. Они были очень громкими и навязчивыми, Морти слышал их почти каждую ночь, когда у него не болела голова, а тело не было почти что ватным. Он не знал, почему так ненавидит себя, но это было очень больно, он всегда в такие моменты был один — мама жаловалась на свою работу, и Морти не хотел ее тревожить, сестра бы тоже была недовольна, если бы он ее разбудил, а к отцу нет смысла идти. Он чертовски одинок в полном доме людей, и не понимает, откуда взялась такая жгучая ненависть к самому себе, что с годами лишь ухудшалась. — Просто сделай это на этот раз, Санчез. — держа трясущейся рукой пистолет у собственного виска, зажмуриваясь, уговаривает себя Рик, потому что он больше не в силах терпеть эту всепоглощающую боль и ужас, из-за которого он не может спать. Его одиночество и отчаяние просто пожирает его, он устал ненавидеть себя, он устал быть одиноким и никчемным, он просто хочет покончить со всем этим, все равно никто бы не додумался его искать, у него просто никого нет. — Привет, Морти, как дела? — видя, что брат в свои девять опять сидит и смотрит в пустоту, не реагируя на происходящее на экране телевизора, да и вообще ни на что особо не реагируя, спрашивает Саммер. Уже вся семья заметила, что Морти периодически ведет себя странно — он говорит о том, что ненавидит себя, и когда он пошел в школу, это только ухудшилось, но родители списывали это на его неуверенность в себе, легкую задержку в развитии и отсутствие друзей, так что они попросту игнорировали проблемы сына. Саммер не сильно лучше них, но она хотя бы иногда интересуется состоянием брата, например, как сейчас. — Кажется, я действительно ненавижу себя. — пробормотал Морти, тяжело вздыхая, словно его мучило что-то настолько масштабное, что он не мог это даже выразить словами, да его бы и не послушал никто. Никто не станет успокаивать маленького, девятилетнего ребенка, говорящего, что он ненавидит себя, потому что, узнав, о его отношениях со сверстниками, все это спишут на простую замкнутость. — О, опять это? — почти безразлично спрашивает девочка, утыкаясь в какую-то интересную новость в телефоне, замечая лишь боковым зрением, как брат вяло кивнул, прежде чем оставить его в покое. Его приступы ненависти к себе и меланхолии были уже чем-то привычным и нормальным. Рик узнает о существовании цитадели достаточно поздно — ему как-то плевать на бесконечное количество себя в разных измерениях, но, тем не менее, иногда он тусуется там от нечего делать и чешет языками с другими Риками. Глупая мысль о том, что из бесконечных версий себя в бесконечных измерениях и вероятностях кто-то все же смог найти своего соулмейта, слишком долго не покидает его голову для такого гениального существа. Он успел доебать несколько десятков Риков за стопкой водки в баре, но всегда получал один и тот же ответ. — Родственные души в моем измерении? — смеялся очередной такой Рик, опустошая стопку и реально считая его историю, вероятно, самой смешной из тех, что он слышал, потому что смеется он над ней, как над оригинальной шуткой. — Черт возьми, нет! Ты, блядь, издеваешься надо мной? Что за чушь! — Расскажи мне об этом, приятель. — уже спокойно, обреченно, полностью смирившись с одиночеством, отвечает Рик, медленно вливая в себя очередную стопку. Родственные души — отстой, даже если у тебя ее нет. Морти в своем измерении чувствует невыносимую боль от отторжения соулмейтом их связи. Ему четырнадцать и лет пять назад он наконец разобрался, что боль, которую он ощущал почти с рождения — не была его собственной. Это была боль его родственной души, которая, по-видимому ненавидела себя и отрицала их связь, Морти хотел бы утешить свою родственную душу, на каком-то инстинктивном уровне зная, что та этого заслуживает, но не знал, как дать понять соулмейту, что Морти любит его, несмотря ни на что? Он не знал этого человека, не знал его жизни, но чувствовал лишь то, насколько она нуждается в поддержке и заботе, и Морти хотел дать своему соулмейту всю любовь, которую он заслуживает.

***

Рику семьдесят, когда подобно остальным он возвращается к одной из версий своей дочери, ее тупого мужа и своих внуков. Он слышал о них достаточно, чтобы знать, что никто из них не представляет из себя ничего особо ценного, но на старости лет хотелось бы почувствовать себя в кругу семьи хоть раз. Первая встреча после «долгой разлуки» такая же неловкая, как если бы Рик говорил со своей дочерью, с которой не общался уже лет так сорок, если не больше — после развода с Дайен он вообще не видел Бет, хотя иногда они созванивались, но Рик был слишком пьян, чтобы запомнить хоть что-то из этих звонков. Тем не менее, знакомство вполне стандартное — Бет на его груди плачет от радости, обнимая его, ведь она не видела своего отца двадцать лет — Рик был в курсе о версиях измерений, где Рики уходили из семей на двадцать лет, но почему-то не думал о том, что здесь тоже так может быть. Вероятно, он — какое-то неебическое исключение из правил этой дерьмовой ветки. Джерри что-то бурчит, стоя со сложенными на груди руками, явно осуждая его возвращение, но Рику плевать на его мнение. Саммер все также плевать, она просто махает ему рукой в знак приветствия, даже не отрываясь от телефона, а Морти, заикаясь, здоровается, но дальше диалог у них не клеется, так что дети просто уходят в свои комнаты. Дальше у него происходит все, как он хотел и о чем раньше лишь слышал от других Риков — спокойная, размеренная жизнь, с легкими, редкими приключениями с Морти, который заинтересуется тем, что он делает. Он много раз слышал от других, насколько полезен Морти своей тупостью, потому что его легче легкого использовать как щит для мозговых волн или о том, как круто иногда бывает с ним зависать — никто из Риков не говорит об этом напрямую, но несложно сделать вывод из их рассказов. Он больше не вспоминает о своем соулмейте, которого у него нет — теперь он в этом не нуждается, у него есть дочь с ее бестолковым мужем, есть внуки, и он в какой-то степени счастлив. Пусть Вселенная отсосет у него, он счастлив и без соулмейта. Хотя иногда то, как периодически его боль с Морти синхронизируется, напрягает его, пусть и не так сильно, чтобы задумываться об этом. Это происходило не так уж и часто, чтобы об этом думать. — Мама, у нас есть аспирин? У меня ужасно болит голова. — Рик слышит высокий голос внука как через вату, потому что его голова неимоверно раскалывается из-за похмелья. У ребенка, она, вероятно, болела из-за какой-нибудь метеоритной херни, ну а может он просто в комп переиграл, какая разница? — Такое похмелье, Господи, просто забери меня сейчас. — головная боль была настолько невыносимой, а он до сих пор был пьян, что просил даже о такой несбыточной хрени, зная, что это невозможно, ровно также зная, что таблетка аспирина ему не поможет. Рик чувствует какую-то непонятную резкую боль в области щеки, заставляющую его слегка возмутиться, слыша, что Морти в это время делает тоже самое, только при этом еще бросая вилку, создавая неприятный скрежет ее о тарелку и резко рукой дергает в сторону щеки, обращая на себя внимание за ужином. — Что, Морти? — обращая внимание на резко изменившееся лицо брата, спрашивает Саммер, потому что это хоть что-то «интересное» и хоть как-то убьет напряженную тишину, повисшую за столом. — Я укусил себя за щеку! — говоря слегка несвязно, сказал Морти, кривясь от легкой, неприятной боли и раздражаясь из-за того, насколько это тупо — всегда, когда прикусываешь язык или щеку это ощущается тупо, Морти ненавидел себя в такие моменты. — Притормозите, вы оба. — намекая на то, чтобы они не заглатывали пищу так быстро, как делали это Рик и Морти пару минут назад, безразлично говорит Бет, ковыряя вилкой в своей порции, думая совершенно о другом. У нее была тяжелая операция на днях, и она до сих пор не отошла от нее, так что ее апатичное состояние можно было понять, спасибо хоть, что она в запой не ушла, как делала это обычно.

***

Они в очередной раз отправились в приключение, куда добираться нужно было на корабле несколько часов. Все шло вполне хорошо — Рик был слегка пьян, но не более того, а Морти сегодня решил не быть истеричной сукой и не упоминать каждый раз о том, как его бесит, когда Рик его будит из-за какой-то херни. Они летели около двух часов, кода Рик понял, насколько же у него устала спина — он был стар и ему было позволено жаловаться на свои старые кости и усталость в конце-концов. — Черт возьми, как же у меня болит спина. — Рик ведет плечами, надеясь убрать эту ноющую боль где-то между лопатками и в позвоночнике, но, конечно, это не помогает. Он не думал, что Морти, который до этого безразлично смотрел в окно на бесконечное скопление звезд в темном космосе, начнет ему что-то отвечать, но тем не менее пацан ответил, и совсем не так, как хотелось бы. — Неудивительно, ведь сиденья такие дерьмовые. — Рик возмущенно кричит, пытаясь прервать его, но мальчик не обращает на это внимания. Он знает, что это задевает эго Рика, но какого-то хрена еще имеет смелость продолжать. Вероятно, у пиздюка отбился инстинкт самосохранения или он подумал, что сегодня обрел бессмертие, иначе Рик не может объяснить, с какого бы хрена ему становится таким борзым. — Так же, как и весь остальной корабль. — Рик прямо-таки чувствует, как его бровь дергается от возмущения и сдерживаемой ярости, и как желание напиться и наорать на оборзевшего внука все растет, а тот все еще не затыкается. — Даже мне больно, хотя я еще молод. — Этот «дерьмовый» корабль спасал твою жалкую задницу бесчисленное количество раз. — возмущенно говорит Рик, поворачиваясь на Морти, который на него не смотрит — сидит так скромненько, ручки на груди сложил и отвернулся, надеясь, что его замечания пройдут бесследно. Ага, сейчас. — Я в ахуе, что ты еще чем-то недоволен, пес. — Я понял, Рик. — Морти хотел бы еще добавить «извини», когда дедушка начал распаляться и нести какую-то откровенную хуйню о том, что Морти — просто неблагодарный и нужно бережнее относится к вещам — вот от Санчеза это странно было слышать, но Смит просто списал на то, что дедушка пьян, но он все же немного пошел генами и в Рика и в Бет, так что это слово не было произнесено. — И, и если ты еще раз скажешь такую хуйню, Морти, ты, неблагодарный маленький говнюк, я пристрелю тебя и скормлю пришельцам. — это было еще не самым страшным, что мог придумать Рик, но тоже нагоняло достаточно неприятных ощущений, чтобы Морти пожалел о том, что открыл рот в сторону корабля, но теперь оставалось только смириться с этим. — Как скажешь, Рик. — хорошо, что эта тирада закончилась примерно через полчаса, и долетели после этого они в тишине, иначе оба сошли бы с ума. Морти до сих пор понятия не имел, зачем Рику понадобилось взрывать это несчастное здание — да пусть бы стояло оно, но нет же, Санчезу просто жизненно необходимо было установить в него бомбу просто с мизерным временем на их отступление, и теперь они рисковали лишиться своих жизней. Они бежали так быстро, как только могли, до корабля оставалось не так уж и много, а страх не успеть спрятаться в этом убежище, все сильнее сжимал сердце, заставляя мозг отключаться, а сердце едва не вырываться из грудной клетки. У Морти уже гудели ноги, он чувствовал пот, скатывающийся по спине, и боялся упасть и не добежать до корабля, Рик выглядел не лучше — он бежал всего на несколько шагов впереди от него, подгоняя. — Беги, Морти, мы должны добраться до корабля до того, как бомба взорвется. — громко крикнул Рик, тяжело дыша и стараясь не сбавлять темп — они оба просто сдохнут, если их хоть немного заденет даже ударной волной и они должны успеть съебаться отсюда как можно быстрее. — Сколько у нас времени, Рик? — кричит Морти, оборачиваясь на здание, не понимая даже примерно, сколько у них осталось времени, но все еще продолжая бежать, чувствуя как его ноги начинают уставать и он боится, что в один прекрасный момент они просто подогнуться и он упадет, не в силах больше встать. — Три секунды! — быстро отвечает ему дедушка, даже не задумываясь, а Морти почти вопит в ответ от лютого ужаса, потому что, что черт возьми? Он надеялся, что это шутка, учитывая своеобразное чувство юмора Рика, но тот явно не стал бы врать или шутить в такой ситуации, что никак ее не улучшало. — Что? — испуганно верещит Морти и тут же чувствует, как теряет равновесие, падая и больно разбивая колени, не в кровь, но ощутимо, его это вообще сейчас не волновало, потому что он чувствовал, что ноги ослабли настолько, что он не сможет встать, даже если очень захочет, он не сможет сейчас встать, когда от этого зависит его жизнь, поэтому он лишь более испугано кричит, едва ли не со слезами на глазах. — Рик! Он чувствует, как его жизнь сейчас висит на волоске, но он просто не может подняться, у него словно отнялись ноги или что-то в этом роде, потому что он не может встать чисто физически. Он может лишь беспомощно умолять Рика помочь ему, пусть он и знает, что это может стоить им обоим жизни. Ему безумно страшно, он чувствует, как крик отчаяния застыл у него где-то в горле, и он ничего не может с этим поделать. Он не может просто проглотить этот страх, несмотря на то, что ему хотелось бы это сделать. — Морти! — кричит почти в унисон ему Рик, с болью и страхом рассматривая внука, зная, чем им может грозить эта остановка, но он надеется, что Морти еще в состоянии встать и сейчас все будет хорошо. Господи, у них просто нет на это времени. — Вставай, у нас нет… Его слова прерывает оглушающий взрыв, заставляющий ученого упасть на живот, закрывая голову руками — слишком отточенное действие, что неудивительно, учитывая, сколько битв он пережил. В ушах звенит, его сердце замерло от страха, и Рик просто боялся повернуться в сторону Морти, который отстал от него всего на три чертовых шага. Ударная волна была не такой сильной, да и они уже были близко к кораблю, так что если их и ранило, то не смертельно, но это все равно было чертовски больно. Санчезу мерзко — у него болит все тело, и неизвестно задело ли его так ударная волна или же это просто его старое тело. Но тем не менее он приходит в себя куда быстрее, приподнимаясь на руках, оборачиваясь на внука, зовя его по имени. — Морти! — зовет Рик, оборачиваясь на внука, который лежал к нему спиной и не подавал никаких признаков жизни — Рику его расплывчатым взглядом сложно было уловить движение мальчика, так что ему казалось, что Морти вообще не двигается, он молился, чтобы ему это просто казалось. — Морти? — предпринимает еще одну попытку Рик, но Смит и сейчас даже не дергается на его зов, отчего сердце Рика падает куда-то далеко и замирает, на секунду ему кажется, что он умер. Рику никогда в своей долгой жизни еще не было так страшно, как сейчас, он смотрел на неподвижное тело Морти и мог только умолять о том, чтобы тот был жив. — О, нет, нет, нет, нет. — истерично, сбившимся и заикающимся голосом говорит Рик, стараясь не впадать в панику, поэтому он кричит, надеясь, что внук его слышит, а если так, то Рик должен дать ему понять, что Морти не один. — Я иду, Морти! Но когда он пытается подняться, резкая боль в животе пронзает все его тело, заставляя его едва ли не рухнуть обратно. Теперь это точно нельзя было списать на прихоть старого тела — боль была ужасно резкой, как будто бы режущей и настолько отчетливой, что у Рика не возникло сомнения в том, что он ранен, ранен настолько, что должен уже истекать кровью и страх сжирает его изнутри по этому поводу, хотя он вообще не понимает, как мог пораниться. Несмотря на жгучую боль, он приподнимается, рукой, как он думал, зажимая кровоточащую рану, садясь на колени и осматривая себя. «Черт возьми, я ранен» — едва сдерживая крик, приподнимаясь, чтобы хотя бы сесть, думает Рик, быстро начиная осматривать себя. Боль была невыносимой, скорее всего он уже потерял кучу крови. — «Черт, это больно, но я не…» — Рик очень внимательно осматривает себя — руки и живот, которые неимоверно болели, но на нем не было ни следа повреждений — он был чист, разве что одежда сильно испачкалась и теперь была в пыли, но это явно не доставило бы столько боли, сколько он ощущал. — « … Если я ранен, то где кровь?» — но крови не было, сколько бы он не всматривался, и шестеренки в его голове неумолимо начинали работать и Рик не хотел верить в свои собственные доводы. Боль была не его — боль была его соулмейта, и если это не ебучая шутка судьбы, то…. –«Нет… Этого не может быть.» — он медленно оборачивается на все еще не шелохнувшегося внука, он неуверенно подползает к нему на коленях, чтобы заметить пятно на его футболке и лужу крови под ним как раз в области живота. Не сложно сложить два и два, но вся эта ситуация, все это осознание бьет по нему сильнее, чем что либо. Это ужасное осознание, слишком сильное и сложное чтобы понять и принять его сейчас в этот момент, но Рик именно сейчас очень хочет умереть. Блять, он не мог, он не хотел верить в то, что было неоспоримым фактом и доказательством их связи, его внук сейчас истекал кровью и скорее всего умирал. Черт возьми, каким он был мудаком. — Морти! — отчаянно кричит Рик, но это, как и ожидалось, не привлекает внимание его внука, что пугает еще сильнее, он не хочет верить в то, что Морти мог умереть, пожалуйста, Вселенная не могла просто потрясти перед ним его родственной душой, которую он так долго ждал и в то же время проклинал, чтобы через мгновение после осознания их связи, забрать ее у Рика. Возможно, Санчез заслуживал этого за все, что он сделал, он был эгоистичным куском дерьма всю свою жизнь, но Морти не заслужил этого, ничего из этого. Он не заслужил чувствовать всю боль Рика, не заслужил чувствовать себя паршиво из-за его депрессии и ментальных проблем, Морти не заслужил этой боли, отрицания связи, он не заслужил такого соулмейта как он. Санчез просто ничтожество, он понимал это, пусть и отказывался принимать, но Морти ничем не заслужил всего этого. Рик не мог перестать испытывать это чувство ужаса за судьбу Морти, не сейчас, когда он лежит в луже собственной крови и не реагирует на него. Но как бы Рик не хотел ему помочь, как бы он не был обязан это сделать, он ничего не мог сделать сам— порталы не работают, злой Морти уничтожил эту возможность, а на восстановление их работы понадобятся минимум сутки интенсивной и сосредоточенной работы, которых у него нет. Морти не мог даже болезненно попытаться что-то сделать — из него только вытекала кровь на грязный пол, и он рисковал получить заражение. Рик сомневался даже, что внук дышал, пусть и пытался взять себя в руки после всего произошедшего и собственного осознания того, кто является его соулмейтом, его родственной душой, которую он когда-то поклялся любить. Он плакал, чего не позволял себе давно — он просто не мог держать все это в себе, ему было больно, чертовски больно, но эта боль была не его и он пытался это преодолеть, ведь так и только так он мог спасти жизнь внуку. Рик аккуратно взял Морти на руки, пытаясь заполнить слишком резко образовавшуюся тишину хоть какими-нибудь разговорами, но это не помогало. У Морти образовалось красное пятно на футболке у груди и живота, и наверняка каждое движение приносило ему боль, но Рик ничего не мог сделать — ему нужно было занести внука в тарелку и быстро вспоминать, где ближайшая межгалактическая больница, иначе его внук рискует не дожить до завтрашнего дня. Плевать на то, что он переживает ту же самую боль, что и Морти сейчас, он старше, он опытнее, он во всем этом виноват, он несет ответственность за внука, черт подери, он сделает все, чтобы Морти жил. Волосы у Морти были спутанными, одежда порванной и грязной, и все это могло нанести мальчику вред — если хоть какая-то грязь, инопланетный дым, стекло или кусочек бетона попадет в рану мальчика, он может умереть, если они вовремя не доберутся до больницы. У Санчеза в груди была дыра — он так боялся потерять его, даже не потому, что это его соулмейт, нет, он так боялся потерять его, потому что Морти — был его родным, любимым человеком. Такой ужас от одной мысли, что он вновь все проебал и теперь еще втянул во все это Морти просто не давал ему покоя, он понятия не имел до этого, что может настолько сильно за кого-то переживать, что может так сильно кого-то любить. Сколько бы раз Рик не кричал на внука, не обижал его, не закатывал глаза на его просьбы, не кидал и не использовал — он так боялся его потерять, и так было даже до того, как он узнал о том, что они — родственные души. Рик прижимал Морти к себе, надеясь, что тот не растеряет свое тепло и выживет, не в силах сопротивляться попытке создать видимость, что все будет хорошо, иначе он сойдет с ума. — Все хорошо, Морти, моя маленькая родственная душа, дедушка здесь. — тихо шептал Рик, закрывая дверь тарелки и стараясь максимально удобно расположить внука на коленях — он хотел все время контролировать его состояние. Его собственный халат тоже теперь был в пятнах крови, а боль в сердце за внука никак не унималась, боль в животе и грудной клетке также не была чем-то легким, но она скорее была лишним напоминанием Рику о том, насколько он проебался, насколько был слеп. Для обычного раненого себя Морти был слишком тихим и Рик надеялся, что он просто потерял сознание от болевого шока, а не умер на месте — хотя, если бы его родственная душа умерла, ощущения были бы в сто раз сильнее, разве нет? Рик не знал, потому что даже в его окружении не было тех, у кого умерла родственная душа, может быть они умирали вместе, это было бы романтично, но слишком легко для такого уебка, которым он был. Рик просто ненавидел себя и от того, чтобы напиться и вновь начать жалеть себя, его удерживало осознание того, что его внук, его родственная душа, сейчас на грани смерти. Обычно, если Морти ранили — тот хотя бы стонал от боли для приличия и проклинал Рика, который его затянул в это, а еще говорил всякую ерунду о свете в конце тоннеля как в том приключении со змеями, но теперь он молчал и это было самым страшным звуком для Рика. — Дедушка сделает все хорошо. — в забытье, аккуратно перебирая волосы мальчика на голове свободной рукой, а другой наклоняя руль, заходя на посадку, говорил Рик, словно забывшись. Он редко когда говорил приятные или успокаивающие слова Морти, но теперь он не знал, кого успокаивал больше — себя или его. — Я все сделаю, чтобы ты жил. Они прилетели так быстро, как только смогли, их приняли сразу и Морти забрали несколько врачей в белых халатах с различными инопланетными рожами, на ходу переговариваясь о его лечении. Рик искренне хотел пойти с ними — следить за его состоянием и чтобы эти инопланетные халатики ничего плохого не сделали его внуку, но медсестра с шестью глазами и руками-присосками, говорит ему подождать в зале и Рик почему-то не может ей возразить. Он с болью смотрит, как Морти скрывается в коридоре, двери которого слишком шумно закрываются, еще несколько секунд стоит в тишине, полностью игнорируя чужие редкие разговоры — здесь не так много народу, все же темень наступила уже давно, так что тут всего несколько пар монстров и много свободного места. Рик не может никак помочь внуку — до дома было бы слишком далеко лететь, а Санчез не мог так рисковать, да и он не смог бы помочь ему, учитывая, что чувствовал бы всю его боль, порталов не было, и нужных приборов, чтобы без инфекций и заражений вылечить Морти у него тоже не было, и ему оставалось самое ужасное — ждать и надеяться, что все будет хорошо. Рик ненавидел быть в неопределенности, особенно, когда это касалось дорогих для него людей, но у него не было выхода. — Мне так жаль, Морти. — сдавленно произнес Рик, закрывая руками лицо, упираясь локтями в свои колени, горбясь, но не позволяя себе показывать слишком много эмоций — такой закрытости вполне достаточно для отпуска того небольшого количества боли, коей гораздо больше в его сердце. Он безумно боится, что Морти не выкарабкается, что эти ублюдки накосячат и он больше никогда не увидит Морти. И самое мерзкое — ему нихрена не остается, кроме как бесполезно надеяться на хороший исход. Он ненавидит себя за то, что именно так узнал о том, что у него все же есть родственная душа, и кем ему приходится эта родственная душа, он ненавидит себя за то, что Морти — ни в чем неповинный, его маленький, светлый мальчик, получил именно такого соулмейта. Рик ненавидит себя и Вселенную, которой явно нравится издеваться над ним, раз она связала его с его собственным внуком, и дала знать им об этом лишь при таких обстоятельствах. Морти не заслуживает этого, не заслуживает ничего плохого, он слишком светлый и юный, он не заслуживает старого, пропитого алкоголика, который причиняет ему только боль. — Ты заслуживаешь лучшего.

***

«Черт, где я?» Морти не знает, почему просыпается с чувством вины — он плохо помнит, что ему снилось, на самом деле, единственное, что он помнит это как ему было бесконечно больно — физически, скорее всего от каких-то ран, и морально — так, словно его душу кто-то выворачивал наизнанку. Он чувствовал огромную вину перед каким-то человеком, но ощущение было такое, словно она принадлежала не ему, словно она принадлежала другому человеку, словно она принадлежала его соулмейту. «Больница?» Морти просыпается в больнице — все стандартно, белые стены, воняющие медикаменты, чистая рубашка, закрывающая его тело, жесткий матрас и бесконечная боль даже после космической анестезии, ну или что ему там вкололи, скорее всего просто очередной инопланетный наркотик. Все тело тяжелое и Морти едва удается принять сидячее положение на кровати, но вины это не умаляет — наоборот, она словно расползается по всему его телу. «Я, наверное, накачан инопланетными препаратами, и не должен чувствовать никакой боли, но…» Морти чувствует чью-то боль за то, что причинил кому-то невероятную боль, что-то не успел, кого-то потерял, ощущение было такое, словно Морти по своей глупости и несвойственной эгоистичности потерял кого-то, кого искренне любил. У Морти очень болит голова — она и так очень тяжелая и все, чего хочет мальчик — рухнуть обратно и забыться во сне, но мысли продолжают вертеться — это даже не его мысли — он никого не терял, он не мог кого-то не спасти, потому что его дедушка — единственный, кого он теоретически мог потерять в приключении, и винить себя в его смерти — лежит рядом. «Кто-то плачет, дедушка Рик? Почему он плачет во сне?» Точнее, Рик стоит на полу на коленях перед его больничной койкой, положив руки и голову на его постель, но Морти двигался даже сейчас с такой осторожностью, словно не желал его будить. Сердце щемит, когда Морти понимает, что Рик, скорее всего, не отходил от его кровати ни разу за все то время, пока он находится в этой палате. Он не может объяснить эту уверенность — он просто знает, точно также как знает о том, какую вину Рик испытывает перед ним. «Мое сердце болит так, так сильно» Морти не хочет признавать тот факт, почему он может чувствовать вину Рика на себе, это ведь так странно и сюрреалистично, разве родственники могут быть родственными душами? Это ведь так глупо и нереалистично, у них разница в возрасте пятьдесят пять лет, у Рика есть невероятно большой опыт за плечами, а Морти — просто несуразный подросток, у них мало общего, но тогда почему судьба решила переплести их пути и души? Но тем не менее Морти благодарен за это, ведь сейчас он может понять, что Рик боялся его потерять, боялся не успеть спасти, он спал около его кровати, скорее всего потеряв сознание от усталости или что-то в этом роде, но все равно продолжал плакать во сне — не сложно было рассмотреть мокрые дорожки слез под глазами, и сердце Морти так болезненно бьется от этого ощущения. Он подавляет порыв расплакаться, словно маленькой девочке, пусть слезы и застывают в его глазах, делая их почти стеклянными и очень напряженными — мальчик уверен, что они покраснели, но ничего не собирается с этим делать. Рик боялся за него, почему-то это так больно и успокаивающе одновременно, что Морти не знает, как правильно реагировать. Тем не менее, он шевелится, поправляя ноги, которые затекли от того, что Рик ненароком положил на них свои руки и это заставляет Рика выйти из чуткого сна. Он разлепляет глаза, все еще плохо помня, что происходит, и Морти реагирует быстрее него — он грустно улыбается ему. «Вся его вина гложет меня изнутри, но это он, это всегда был он» — Хэй, дедушка Рик, — Морти аккуратно поднимает руку с капельницей — это действие причиняет боль и Морти морщится, но, тем не менее, прикрывает глаза и говорит. — Все в порядке. — Морти? — не веря своему счастью, спрашивает Рик, тут же быстро протерев глаза, надеясь, что это все не игры его разума. Он так боялся, что Морти не придет в себя, пусть и прошло всего несколько часов после операции и врачи говорили, что мальчик не придет в себя еще какое-то время, но его жизни ничего не угрожает, Рик не мог успокоиться. Он боялся потерять Морти, он боялся, что все пойдет не по плану, что все осложнится или тело подростка вдруг начнет отвергать межгалактические препараты. Но все обошлось — слава несуществующему Господу, что все обошлось. — Я прощаю тебя, — на эмоциях, на той боли, которая все еще клубится серым дымом в его душе, говорит Морти, и продолжает, прикасаясь к чужой трясущейся руке, когда Рик ее протягивает. — Ты больше не будешь одинок, — он прислоняет чужую руку к своей груди — к своему бьющемуся сердцу и с грустной улыбкой говорит, наблюдая, как в чужих глазах начинают формироваться слезы. Он просто знает, что должен успокоить Рика и тогда эта тянущая боль в сердце пройдет — все будет хорошо. — Я здесь. — Морти! — кричит Рик, быстро поднимаясь и наклоняясь к Морти так, чтобы крепко обнять его, рыдая на его плече. Он так боялся больше никогда не услышать его голоса, больше никогда не увидеть его живым, он боялся, что Морти никогда не откроет глаза и не посмотрит на Рика, он боялся потерять его. Он боялся, что больше никогда не сможет посмотреть на себя при таком раскладе, он боялся, что ребенок никогда его не простит, он боялся, что потеряет его навсегда. Как же он благодарен, что Морти жив, он никогда не хотел ничего сильнее, чем того, чтобы Морти жил. Ему было так страшно засыпать, но организм уже не мог поддерживать себя вторые сутки в состоянии стресса. Рик боялся выходить из палаты Морти или спать, или отходить в небольшое кафе на другом этаже, чтобы перекусить, он так боялся, что Морти умрет. Его плечи содрогались, когда он крепко сжимал внука в объятиях, бессвязно шепча невесть кому слова благодарности. Он был так рад знать, что сердце мальчика все еще бьется, что он все еще теплый и кровь течет по его венам, сосудам, и он в порядке. Морти мог чувствовать как сильно и в каком бешеном ритме бьется его сердце от страха, Морти мог знать, что дедушке все еще больно и страшно — страх словно впился в него, оплетая своими мерзкими и склизкими нитями, заставляя Рика переживать за него сильнее обычного. Смит сильнее впивается непослушными пальцами в халат дедушки и на грани слышимости произносит, пытаясь донести это до сознания Рика. Он знает, он чувствует, за что его дедушка испытывает такую вину, он знает об этом, как о тяжелом бремени, и он должен дать понять Рику, что не винит его во всей той боли, которую он причинил Морти. Он не безразличен Рику и, несмотря на все жестокие слова, Рик безумно им дорожит, не потому, что Морти — его внук или родственная душа, нет, как нечто большее, выходящее за рамки простого понимания, но этого было достаточно, пусть Морти все еще было важно донести до Рика одну простую вещь. — Ты слышишь меня, Рик? Я прощаю тебя. Пусть Морти созданы ради прощения, я прощаю тебя не поэтому — я знаю, как ты дорожишь мной на самом деле и этого достаточно для моего прощения.