2.8

И почему-то всегда это происходит внезапно, даже если ты вроде как давно уже понимал, к чему всё идёт. Почти как дедлайн. А день-то начинался очень даже неплохо. Во время очередной беседы с покупателем Кавех, машинально ходивший туда-сюда, внезапно ощутил, что пространства для таких манёвров стало заметно больше. Положив трубку, огляделся и понял, что немалая часть когда-то напрочь заваленной комнаты теперь свободна: вещи оттуда не просто отсортированы, приведены в порядок и внесены в Список — а проданы, ну или по факту отданы практически даром, но зато за самовывоз. И признаки жизни со стороны телефона — уже заставляли вздрагивать куда меньше; за прошедшие три дня Кавех… привык, что ли, и постепенно начинал думать, что если пара сотен звонков и уведомлений ничего страшного не принесла — то и в пара сотен плюс первом случае, вероятно, всё будет так же. И знал, что это когнитивное искажение, в корне противоречащее теории вероятностей; но от этого искажения — стылой дрожи внутри становилось меньше, а работалось и дышалось легче, так что не имел ничего против. Да и барахло… было именно что просто барахлом: опять какие-то спортивные снаряды — да на кой чёрт аль-Хайтаму столько, — ненужные подарки, штампованный мерч с конференций, техника разной степени сломанности, мелкие предметы мебели. Подумалось, что всё-таки от вещей из прошлого не столь масштабных, как гитара, аль-Хайтам мог и сам успеть избавиться, пять лет — срок немалый; и от этой мысли впервые, наверное, за последние несколько дней на сердце стало почти спокойно. А гитару надо будет забрать, думал Кавех. Хотя неудобно с собой таскать, да; и не был он уверен, что захочет на ней играть; но хоть из принципа — надо. А уехать… если всё и дальше будет настолько неплохо, уехать, доделав всё, что обещал, — он сможет уже в конце недели; Кавех честно радовался этому и старательно гнал все мысли о том, что всё же не такого финала хотел бы от этой истории. Особенно — одну мысль, совсем уж скверную; о том, что напоследок, перед отъездом, можно было бы… ещё раз поговорить с аль-Хайтамом. Ну, в смысле… поговорить. Про тогда. И постараться сделать это спокойно. И на этом месте Кавеху, конечно, становилось уже смешно; но чёрт возьми… Он чувствовал, что после этого — едва ли они ещё увидятся. Во всяком случае, всерьёз и намеренно; случайно пересечься как-нибудь на улице, сухо поздороваться и разойтись — не в счёт. И… это было наивно, это было инфантильно, и что там ещё про него обычно говорили, но — Кавеху хотелось всё-таки разобраться. Хотя бы попробовать. Понять, что это было. И почему. И мог ли он что-то сделать, чтобы этого всего не случилось; и если мог, то… что. Разобраться — чтобы мысленно закрыть для себя эту историю, отпустить, переболеть ею. Чтобы номер аль-Хайтама не то что не пришлось бы старательно забывать — а можно было и вовсе оставить в памяти телефона, не сомневаясь, что не позвонишь больше никогда. Особенно в три ночи. Особенно пьяным. Особенно когда тебе — положа руку на сердце — очень-очень нужна помощь. Чтобы ничего вот этого больше не было. Кавех понимал, конечно, что идея не лучшая: шансов, что в результате такой беседы они не разругаются до кровавых соплей, — немного, и если уж и вправду не увидятся больше… может, лучше сохранить в памяти хоть что-то неплохое о последней встрече?.. Но мысль ворочалась, пульсировала тихонько в голове, словно жилка. Кавех не знал, как правильно. И мог напомнить себе только, что у него есть ещё несколько дней на подумать. А потом закончилась водка. …И Кавех сидит теперь, двумя пальцами держа за горлышко опустевшую бутылку, и чуточку чувствует себя ничтожеством; внутри него — всего каких-то несколько жалких глотков, которые от подобных чувств защитить едва ли способны. Он понимает, что это идиотизм, если честно. Сейчас, когда, кажется, опасность всё-таки могла миновать, когда уже три дня никто не лезет ни в квартиру, ни в соцсети со своими охуительными вопросами, — взять и подставиться самому, выйдя из дома, из этого самого подъезда, из этой самой квартиры. Но чёрт возьми. Едва ли кто-то сидит в засаде в кустах у крыльца и следит круглосуточно, правда ведь?.. Да и к тому же, Кавех замотается в свой печаляще привычный платок, и пускай ещё попробуют разобраться, кто он и откуда. Он понимает, что это алкоголизм, если честно. И не в самой уже, кажется, безобидной стадии. Те несколько дней, когда он вовсе не пил, даже не испытывая из-за этого особого дискомфорта, подарили иллюзию, что всё не так страшно, что как только закончится другое страшное — он снова, как и после тогда, вернётся в режим вина по пятницам. Но стоило опять возникнуть источнику стресса — как он потянулся к знакомой анестезии; что, чёрт возьми, хуёво невыразимо, и какая работа над собой предстоит — представить дурно, потому как спиться во цвете лет в его планы всё-таки не входит. Возможно, он не выкарабкается уже иначе, кроме как завязав совсем; возможно, уже и завязать будет не так-то просто… Но чёрт возьми. Сейчас перед ним первостепенные задачи — другие, куда более злободневные: благополучно свалить из этой квартиры и не нанести одному именитому члену Академии — какая у него там должность?.. — телесных повреждений в пылу очередной дискуссии. И не сойти с ума, да; не сойти с ума — тоже весьма немаловажно. Кавех контролировал себя в последние дни. И абсолютно не напивался. И чувствует во всём этом какой-то скользенький самообман, но — оставаться без анестезии совсем, даже на крайний случай, всё-таки слишком жутко. Он быстро. Туда и обратно. Со всей маскировкой. Никто и не заметит; а если и заметит, пускай чего докажет. Это уж не нарисоваться у входной двери воскресным утром; Кавех заранее будет морально готов кого угодно, с какими угодно вопросами послать подальше… Ничего хорошего он о себе в связи с этим не думает — но решается. Собирается сумбурно, потому что всё-таки потряхивает немного. В рюкзаке — куча барахла, сейчас лень разбираться; дотащит до магазина, не развалится, главное — свободное место ещё есть. Куртку не сразу получается найти в углу шкафа. Платок заматывает тщательно, так, чтобы видны были только глаза; у зеркала стоит минут десять, не меньше, вертится, точно какая-нибудь принцесса из соцсеточки, смотрит на себя с разных ракурсов — насколько видно? насколько узнаваем? — и упрямо, почти остервенело поправляет ткань. Цвета волос не различить; хвост надёжно и туго упрятан под ворот; губы скрыты платком, вместе с тем и приглушающим голос; ладно… вроде как достаточно. Уже почти схватившись за ручку входной двери, Кавех чувствует, что вроде бы что-то забыл; в кармане находит бумажник, проверяет наличные. Карту он, разумеется, давно уже нигде не светит, ведь там написаны фамилия и имя; нигде — кроме банкомата, куда ходил, когда ещё жил в общаге, крадучись, рано-рано утром, рискуя на кого-нибудь по пути напороться — ну или что просто деньги из тумбочки вытащат. Хотя было бы что. Ладно; вроде бы пока хватит; об остальном… об остальном он подумает позже. В очередной раз заметив своё отражение в зеркале, дёргается, замирает — опять поправляет платок. Как-то всё суетно. Нервно. Даже стыдно, что настолько боится просто из дома выйти. Походя бросает взгляд на обувницу, где вчера ещё — он помнит, он тут пыль вытирал — лежала связка ключей, ничейная, безбрелочная; её там уже нет — значит, в рюкзак закинул; на той хате, которую когда-то считал своей… с ним такое бывало часто. Не запоминал он такие вещи. Не важно. Стрёмно. Но даже глотнуть уже для храбрости нечего — поэтому он, набрав побольше воздуха в грудь, резко отпирает — вываливается на лестничную площадку — и захлопывает за собой дверь. Никто его не ждёт, не подстерегает, не лезет; хотя всё равно он движется перебежками, оглядываясь постоянно; но в какой-то момент — вдруг понимает, как это смотрится. Понимает, что человек, и так по самые глаза замотанный в платок — пускай модный, но всё же, — да ещё и ведущий себя подобным образом, даже у простого прохожего подозрения может вызвать; представляет, что будет, если кто-нибудь ну вот на всякий случай вызовет полицию, и… сглатывая липко-ледяной страх, старается вести себя более адекватно. Впрочем, ничего так и не происходит; он никого не встречает; до него не докапывается никто; а пробивая на кассе три бутылки дешёвой водки и пару упаковок лапши, да ещё и расплачиваясь наличкой, — Кавех со злой усмешкой думает о том, что человек при подобной продуктовой корзине может прятать лицо… вовсе не потому, что затеял что-то недоброе. Вероятно, общественность с ним согласна. Обратно он тоже добирается без приключений. Встав перед входной дверью, мысленно выдыхает — всё, он почти в безопасности, осталось только в квартиру зайти побыстрей, — скидывает весело звякающий рюкзак с плеча, ставит себе на колено, расстёгивает и ищет ключи. А ключи не находятся. Он перерывает всё раза четыре, до самого дна, где можно смутно нащупать какие-то резинки для волос, огрызки карандашей и прочие странные вещи; бутылки, конечно, мешают, но и их распихать предплечьем не так уж трудно. Ищет он старательно. А ключи не находятся. Ёбаный нахуй. Становится тревожно; Кавех торопливо выскальзывает на лестницу, поднимается на пару пролётов выше, чтобы в случае чего никто не заподозрил этаж, — и там уже, расположившись на залитом солнцем подоконнике, разбирает рюкзак. А в рюкзаке чего только нет. Он не то чтобы часто наводил там порядок. В отделении для бумаг — пара альбомов для рисования, карандаши и ластик; ладно, похер… сюда он ключи едва бы кинул. В основном отделении — вот где воистину звенящий хаос: причём во всех смыслах, не только из-за бутылок, которые Кавех, грустно оглянувшись, вынимает и ставит рядком под подоконник, чтоб не мешали. Зимняя шапка, это в апреле-то месяце; перчатки — туда же; пачка бумажных платков; потрёпанный тканевый пенал на молнии — аптечка, где одних таблеток от головы не меньше трёх видов, для разных степеней похмелья; какая-то полуистёршаяся бесплатная газета — вспомнить бы ещё, где такое всучили; вслед за ней — ворох разноцветных, да и разновыцветших уже рекламок. Книжка в мягком переплёте, закладкой в которой служит паспорт; мятый мячик-антистресс для рук; ещё два карандаша, уже сломанных, а вот это невнятное, вероятно, было ластиком; резинок для волос штук десять — будто бы кто-то, невидимо обитающий в чреве рюкзака, их незаметно пожирал, а потом выплёвывал, — полусъеденная пачка жвачки, и под занавес — да ну почему, ну откуда?! — удобно ложащиеся в руку небольшие пассатижи. А ключей — нет. Кавех глубоко вдыхает — выдыхает — и всё-таки чуть опускает платок, потому что через плотную ткань от подобного толку немного. В отчаянии шарит по карманам; но в дешёвой куртке их всего два, они неглубокие, и ничего нового — помимо привычных бумажника и телефона — там не наблюдается. Он обречённо достаёт этот самый телефон, отправляет сообщение:

Привет. Слушай, ты не забирал сегодня случайно вторые ключи?

Назвать их своими у Кавеха, который искренне планирует до конца недели свалить отсюда наконец и насовсем, — наглости не находится. Судя по скорости ответа, аль-Хайтам опять занят в Академии чем-то крайне увлекательным: Чёрт. Привет. Ну ладно. Я очень надеюсь, что уже часа через два-три смогу оказаться дома. Тебе ведь не нужно срочно сейчас на улицу?

Ммм… нет, ты не понял. Я уже на улице(((

Выразительное молчание в течение пары минут. …Чёрт. Ну, придётся тебе меня подождать, ничем не могу помочь. Отлучиться с работы у меня сейчас нет абсолютно никакой возможности. Кавех разозлённо фыркает; морщится, на секунду зажмуривая глаза. Гадство. Ну да, бля, конечно, чего тут было ещё ждать; не банального же хотя бы извини за то, что ухватил с утра лишние ключи и не заметил?.. Да нет, это ведь, простите, что запамятовал, ещё ему, Кавеху, надо спасибо сказать, что не закатили лекцию на тему «как вообще можно выйти из дома, не убедившись, что ключи у тебя с собой», — правда?.. Наверняка, впрочем, всё ещё впереди.

Изумительно.

Гневно скользя пальцем по экрану, Кавех ощущает особенно остро, насколько всё-таки ограничивает в иных опциях межличностного общения текстовый формат. Кавех, поверь, если бы я мог, я бы за тобой куда угодно приехал, просто чтобы отсюда вырваться. Если бы это был достаточно уважительный предлог. Но я не могу. Особенно с учётом того, что официально в моей квартире никто, кроме меня, не живёт. Хм; это, если честно, в иных формулировках так… неожиданно, что Кавеха даже практически не режет это вот опять моя квартира. А через минуту приходит ещё одно: Тут сейчас настоящий ад. И есть нехорошее подозрение, что я пока что ещё круге ну максимум на пятом. Кавех пытается вспомнить, кто там на этом пятом круге-то обитать должен; но сейчас… сейчас, кажется, явно не в состоянии. Чёрт возьми; ладно, видимо, остаётся смириться — какое-то время он не сможет попасть в квартиру. И за окном, конечно, ласково светит солнце, и погода чудесная, и… это кажется издевательством, потому что он такой ситуации был бы даже рад — если бы не… если бы не его ситуация, другая. Если бы не страх, что в любой момент его могут обнаружить, и… и он совершенно не представляет, куда сейчас податься, чтобы этот риск хотя бы минимизировать. Для начала — поспешно запихивает в рюкзак всё, что было оттуда вынуто; и, засовывая последнюю бутылку водки — не удержавшись, отвинчивает крышку, делает несколько глотков и лишь потом прячет. И озирается по сторонам, размышляя. И не придумывает, впрочем, ничего лучше, кроме как подняться ещё на несколько этажей, отыскав пролёт, где нет пепельницы, где не валяется какой-нибудь позабытый мусор — словом, вероятность, что кто-то ходит сюда курить, невелика, — и там устроиться на подоконнике, довольно широком, по счастью. Спина, конечно, этим решением возмущается, но спустя неделю ночёвок на старой раскладушке — чего толку её вообще уже спрашивать. Зато вид из окна отсюда, с верхотуры, ещё и в лучах рыже-розового закатного солнца, — впечатляющий; и человек с карандашом и альбомом вполне может сойти за вдохновлённого пейзажем художника, а не за какого-то маргинала. Кавех даже и вправду разрешает себе, прежде чем взяться за заказы, наскоро набросать этот вид; и походя думает — да когда он в последний раз рисовал что-то не ради выгоды?.. Определённо, до суда. Хотя… сразу после — выцарапывал, бывало, что-то зло-остроугольное, абстрактное, чаще не карандашом даже, а тонкой гелевой ручкой; и ничего этим ни сказать, ни показать не хотел, и сам не знал, что это и зачем, — просто хоть как-то выплёскивал то гневное, смурное, что копилось внутри и не давало дышать. Определённо, это не считается. А этот набросок выходит даже неплохо; ну да ладно. Кавех возвращается к бледноплащному юноше — добить осталось всего-то пару иллюстраций. Жаль только, на телефоне приходится поставить беззвук — здесь уж внимания привлекать точно не стоит; Кавех стыдливо оставляет непринятыми звонки, отправляет вместо них сообщения, отвечая так скоро, как только может; неловко. Уже не вздрагивает почти; отчего-то совсем не верится, что именно сейчас, именно вот так может прийти что-то… эдакое; не вяжется в голове, не иначе, опять когнитивное искажение. И наконец — когда Кавех, увлекшись, забывает о времени, — появляется то самое: Я через несколько минут буду дома. Можешь возвращаться. Вынырнув в реальность, он осознаёт, что на подоконнике не только неудобно — спина непрерывно, протяжно ноет, — но уже и видно плохо, поскольку почти стемнело, и довольно прохладно. Набрасывает на плечо рюкзак, живо спускается вниз, держа в руках альбом; и на лестничной площадке встречает аль-Хайтама — тот, видимо, сообщение отправлял из лифта. — О. Здравствуй, — ковыряется в замке злополучными ключа… а, впрочем, нет, своими, это его связка; мажет хмурым взглядом по альбому; щурится, и чуть удивлён, кажется, тем, что Кавех появился так быстро. — Слушай, если уж тебе жаль денег на чашку какого-нибудь пойла в кофейне, почему было не пойти в парк? Тут совсем недалеко, не верю, что ты не нашёл на карте. Сидел бы на скамейке, рисовал, как полагается представителю творческой интеллигенции… …натыкается на взгляд Кавеха — и осекается. Сам. Замок тем временем истерично кряхтит под напором ключа, и дверь открывается наконец. Аль-Хайтам отводит глаза, резко вздохнув. — Извини, — невнятно роняет он, заходя в квартиру; и добавляет через секунду: — День сегодня был невыносимый… Так ты идёшь? Кавех идёт, конечно. И чуточку не верит своим ушам; а если всё-таки поверить — то не понимает, признаться, за что именно перед ним извинялись. Но уточнять, разумеется, не планирует. Плюхает альбом на обувницу; снимает ботинки; куртку вешает куда положено, в шкаф на самый дальний угловой крючок. С аль-Хайтамом они не обмениваются и словом; да и с чего бы?.. Но чуть позже, зайдя на кухню обсудить рабочие моменты, — Кавех застаёт аль-Хайтама в компании не очередного контейнера со здоровой пищей, а исключительно бутылки вина. И бокала. Наполовину полного… ну, относительно, потому как через секунду — аль-Хайтам этот бокал жадно опустошает, почти что залпом, будто пьёт воду. С размаху ставит на стол, отстранённо смотрит на бутылку — и тут замечает Кавеха. — Я не мешаю?.. У аль-Хайтама во взгляде читается какое-то смутное, но уловимое, ядовитое и неспрошенное: сейчас, вообще, или тогда, много лет назад? — но он лишь произносит пусто и блёкло: — Пожалуй, нет. И наливает себе ещё вина. — А ещё ведь намекал, что я алкоголик, — не удерживается Кавех. — И как тот факт, что я сейчас пью, способен коррелировать с этим в принципе?.. Кавех не находит, что возразить. Пытается прочувствовать, что происходит, но без особого успеха. Ощущает, что между ними опять будто сделалось на градус теплее, но не может понять, почему; слишком, слишком похоже на старую добрую игру в теперь-мы-успокоились-и-делаем-вид-что-ничего-не-было, и он совершенно от этого не в восторге. Но всё-таки спрашивает, мысленно говоря себе, что это исключительно из любопытства: — У тебя случилось что-то? …боюсь, тебя не касается. Помнится, несколько дней назад он получал уже ответ на очень похожий вопрос; и что нового теперь рассчитывает услышать?.. — Случилось, да, — аль-Хайтам раздражённо взъерошивает волосы. — Временное помутнение рассудка со мной случилось. Пару лет назад, когда соглашался на эту должность, — он вытягивает руки на столе и хмуро опускает голову, утыкаясь в локти лбом. И жест этот кажется таким… мучительно знакомым, близким, почти родным, что Кавеху на мгновение становится не по себе. — Какую должность?.. — произносит он, просто чтобы не молчать. Аль-Хайтам чуть приподнимается; кладёт кисти на плечи, скрещивает руки и задумчиво ложится на них подбородком. Смотрит на Кавеха искоса, исподлобья, и чеканит медленно: — Заместитель заведующего кафедрой. Неслабо так. Кавех не завидует, нет. В Академии как в организации — он всё же искренне разочаровался; что же касается того, чего в принципе достиг по сравнению с аль-Хайтамом… тут и так уже сотню раз всё передумал, и так всё знает. Ещё до их… встречи — пускай и не хотел, но слышал, что аль-Хайтам блестяще защитил диссертацию за год до окончания аспирантуры, а спустя ещё несколько лет добросовестной работы — занял на кафедре какую-то крупную должность удивительно рано для своего возраста. Остальным Кавех не интересовался; и этого было достаточно. — Неслабо так, — беспомощно вторит своим мыслям Кавех; ничего содержательного в голову не идёт. Аль-Хайтам грустно, чуть разозлённо усмехается: — Ох. Да если бы ты знал. Нет, ну конечно, о мире я с тех пор выяснил много нового, — он отпивает ещё вина, не поднимая головы, так, что бокал приходится наклонить ниже горизонтали, — особенно о человечестве. Раньше и представить не мог, с каким невероятным спектром наитупейших вопросов ко мне могут приходить даже порой и неглупые, казалось бы, люди, отчего-то считая, что я им отвечу. Кавех тихонько фыркает. И ещё тише, стараясь не привлекать внимания, — выдвигает из-под стола табуретку и садится, подперев голову руками. Ему… чёрт, если честно, это скверновато сейчас, но — кажется, ему становится интересно.