2.9

— И что самое смешное, — продолжает аль-Хайтам, — они наверняка ведь осознают, что я им не рад. И должны… ну, во всяком случае, те из них, кто работает в Академии, должны понимать, что хотя бы поэтому — я буду им настолько бесполезен, насколько могу, чтобы они не вернулись, верно?.. Они, возможно, и сами не очень-то рады меня видеть, — с учётом обычной манеры его общения, это вот возможно звучит этак трогательно-оптимистично. — И всё равно. Приходят. Раз за разом. Никак не пойму, что я должен сделать, чтобы перестали. — А отвечать им, ну… формально входит в круг твоих обязанностей? — Формально, — аль-Хайтам глубоко вздыхает, — круг моих обязанностей очерчен столь расплывчато, что отнести туда можно что угодно. Ответы на тупые вопросы начальства, ответы на тупые вопросы сторонних людей… выкапывание картофеля, призыв древних демонов, составление учебно-методического плана на следующий год… что угодно. Де-факто… — он на мгновение прикрывает глаза, — де-факто этот круг примерно один и тот же. И увы, не могу сказать, чтобы всё там было так уж интересно или хотя бы кому-либо полезно. В чём-то и наоборот. Впрочем, должен признать, что мне не соврали, когда звали на эту должность: у меня действительно теперь больше влияния на дела кафедры, на распределение средств и других ресурсов. Больше возможностей добиться, чтобы мы занимались именно теми исследованиями, которые мне кажутся перспективными, интересными и стоящими. Осталась вот ещё сущая ерунда — сделать так, чтобы ими, в числе прочих, занимался я. А не только те, кому чуть меньше повезло с карьерным ростом, пока я отвечаю на идиотские вопросы и заполняю бумажки. Это… могло бы показаться неожиданной довольно откровенностью с его стороны; но — говорит он обо всём так невозмутимо, спокойно, структурированно и аккуратно, такими будто бы заранее приготовленными стройными фразами, что… весь этот монолог как-то уже и не удивляет. Кавех даже не косится на бутылку вина, пытаясь вспомнить, сколько в ней было пару дней назад, когда он наводил порядок на кухне. Не косится, да. Почти. — Хочешь?.. — внезапно спрашивает аль-Хайтам. Кавех не сразу понимает даже, о чём речь; лишь спустя секунду замечает, что бутылка вопросительно приподнята, развёрнута к нему этикеткой. Он качает головой: — Нет, спасибо, — если честно, там, на подоконнике, успел ещё немного повдохновляться водкой; полировать вином — ну, здоровья погибшим. Да и не хочется принимать алкоголь из рук человека, который совсем недавно обвинял его в пьянстве открыто и грубо, в выражениях не стесняясь; хотя… хотя вспоминать об этом сейчас не хочется ещё сильней. — Так вот, — аль-Хайтам ставит бутылку на место; чуть отпивает из бокала и продолжает рассказ. — Нет, на самом деле, всё не так плохо, как тебе, наверное, могло сейчас показаться. Да, не такая мечта, как представлялось; но терпимо, очень даже терпимо, особенно если кое к чему приспособиться. Что мне до начала этого года, — по видимости, он имеет в виду учебный, — вполне себе удавалось, а вот теперь… Он устало, чуть раздражённо проводит ладонью по лицу. — А теперь?.. — А теперь к нам, как я уже сообщал, явился ад на земле. Также известный как… нет, извини, я не уверен, что правильно помню эту чудесную формулировку, — он достаёт из кармана телефон и несколько раз касается экрана, — плановая регулярная оценка коэффициентов эффективности работы научных сотрудников. Вот, полюбуйся. Кавех, чуть сощурясь, взглядом скользит по плавно едущей вниз утомительно многословной таблице, подробнейше информирующей, за какие такие свершения научному сотруднику полагается определённое число баллов; всё это кажется смутно знакомым… — Погоди, мы же заполняли что-то подобное, когда были аспирантами, — говорит он прежде, чем думает, что, может быть, те времена сейчас припоминать бы не стоило. — Ну, точнее… — он чуть смущается, но продолжает всё-таки, — помнится, ты за меня заполнял, и жаловался ещё… Не туда его несёт, определённо; но аль-Хайтам, кажется, не в том сейчас настроении, чтобы ссориться. — И должен признать, что был к тебе несколько несправедлив, — кивает он. — В силу молодости недооценивал, как далеко способна простираться человеческая глупость. У тебя хотя бы хватало ума и усилий на то, чтобы собрать о себе адекватную информацию, оставалось только подправить оформление. А теперь ко мне уже третью неделю, не поверишь, ходят представители интеллектуальной элиты Сумеру, которые сами не в курсе даже, сколько у них публикаций и учебных часов, какой индекс цитирования и… — Он устало машет рукой, отхлёбывая ещё вина. — Люди умудряются не знать элементарных вещей о своей работе. А я почему-то должен. — Должен?.. — удивлённо хмурится Кавех. — Ну как бы тебе сказать… Несу ответственность. На самом деле, откровенно говоря, я кое-чего не учёл, этот цирк устраивают каждые три года, так что на моей практике — первый раз. И местами я был, как выяснилось, не в курсе некоторых нюансов. Можно даже сказать, наивно верил в человеческую адекватность. К примеру, в то, что если тебе обещают что-то сделать через неделю — то сделают хотя бы через три. Или что если тебе называют конкретный день в качестве крайнего срока — значит, работу надо сделать именно к этому дню, а не выяснить в последний момент, что де-факто всё нужно раньше, о чём ты, разумеется, должен был исключительно сам и догадаться. — Тебе передвинули дедлайн? Аль-Хайтам разозлённо кивает несколько раз, отпивает ещё вина. — Именно. Наш завкафедры, мой руководитель, товарищ Шатир… аль-Бехнам, сегодня изволил явиться в несвойственную для себя рань. И радостно встретил меня в дверях сообщением о том, что чёртову отчётность надо сдать сегодня, потому как ему требуется ещё два дня на уточнение, проверку и, — аль-Хайтам сухо кашляет, — улаживание некоторых вопросов. Жаль вот только, раньше мне он об этом сообщить не удосужился. Ну а дальше всё ожидаемо, но от этого ничуть не легче: я обедаю какой-то дрянью на рабочем месте, не попадаю в тренажёрный зал, задерживаюсь допоздна, и главное — весь этот чудесный день занимаюсь просто изумительным делом. Мешаю. Людям. Работать. На последних словах его голос позванивает слегка; для него… достаточно сильная злость, Кавех чувствует это. — Не то чтобы я так уж раскаивался, впрочем, потому как среди них — изрядная часть раздолбаев, кормивших меня обещаниями не первую неделю, и ещё побольше — идиотов, неспособных найти общедоступную информацию о себе. Но тем не менее. Были и люди, которые просто из-за того, что кое-кто не в состоянии своевременно обозначить нужную дату, целый день убили на дурной и бесполезный труд. Например, я. Но самое интересное… — аль-Хайтам медленно, будто с каким-то мрачным мазохизмом наслаждаясь процессом, подливает себе ещё вина, — самое интересное произошло уже под вечер. Я наконец подготовил этот треклятый документ, Бехнам соизволил вернуться на кафедру… и сказал, что есть ещё нюансы, о которых он опять-таки забыл мне вовремя сообщить. Что у него, видишь ли, несколько не сходятся ожидание и реальность. К примеру, один талантливый юноша набрал слишком мало баллов для грядущего повышения по службе; а другая не столь талантливая девушка со своим отношением к делу такой высокой оценки не заслужила; и не мог бы я, понимаешь ли, вот так незаметно, не привлекая внимания, кое-какие данные подрихтовать… — И что ты?.. — И я ощутил, как во мне резко просыпается принципиальность, во многом обусловленная тем, что шёл уже третий час с окончания рабочего дня. И, оскорбившись в лучших чувствах, заявил ему, что править ничего не намерен, тем более постфактум, и он, если так уж заинтересован, может заняться этим и самостоятельно. В его круг обязанностей, в конце концов, чисто формально это тоже входит. А если уж речь идёт о его хороших мальчиках и плохих девочках — полагаю, и неформально тоже, — аль-Хайтам залпом опустошает ещё полбокала и задумчиво глядит на стекло: — Ладно. Признаю, твоё замечание было не лишено смысла. — Какое?.. — Про алкоголь. Не лучший способ. Но сегодня всё действительно было похоже на ад, — он утомлённо проводит руками по лицу, трёт глаза. — Слушай, достань что-нибудь из консервов, пожалуйста? Тушёнку или вроде того. Ты лучше помнишь, что где лежит. Надо чем-то закусить, но… на здоровую пищу, боюсь, меня сегодня не хватит. — В смысле? Будешь есть тушёнку просто так? — А что с ней ещё делать? — дёргает плечами аль-Хайтам. — У меня, кажется, даже нормальных макарон нет, а твою растворимую лапшу… не думай предлагать, даже если собирался. — У тебя есть нормальные макароны. И кстати, я тебе их показывал. Вчера. Четыре пачки. — Серьёзно? — он рассеянно кидает взгляд исподлобья. — Ну ладно. Приготовишь тогда что-нибудь, пожалуйста? На себя тоже. Кавех поднимается с места, не говоря ни слова; и по поводу расположения продуктов и утвари — ничего не спрашивает, бесполезно. Ему так-то не трудно, совершенно; дело исключительно в этом, повторяет он себе, стараясь не замечать, как глубоко внутри всё же зыбким призраком рождается сочувствие. Аль-Хайтаму реально сейчас погано — вероятно, это не так уж видно, но Кавех видит; и, разумеется, до сих пор зол, не может не быть зол, но всё же — ощущает смутное желание чем-то поддержать, тем более мелочью, от которой от него не убудет. Скорее даже для себя, быть может; хотя в чём разница-то — всё равно слабак. Не важно; скоро он уедет; скоро всё это кончится. Он засыпает макароны в стеклянную кастрюлю, заливает кипятком и ставит в микроволновку. — Словом, как я сейчас понимаю, Бехнам отлично всё рассчитал. Прошлая замзавкафедры ушла с должности официально из-за того, что её пригласили в крупный ответственный проект… знаешь, теперь я уже сильно подозреваю, что дело было не только и не столько в этом, — грустно хмыкает аль-Хайтам. — А Бехнам и искал теперь кого-нибудь помоложе, чтобы сгрузить на него, по факту, всё, чем сам заниматься не хотел. Или не мог. Ну, завтрашний день покажет, — он едва заметно усмехается, — или даже сегодняшняя ночь. Надеюсь, данный уважаемый товарищ увлекательно проведёт время, разбираясь в документах, к которым до этого ни разу не соизволил и прикоснуться. — Не боишься, что уволят? — спрашивает Кавех, скорее чтобы поддержать разговор, подозревая, каким будет ответ. — Или… напротив, этого и добиваешься? Аль-Хайтам, чуть помедлив, качает головой: — Не то и не другое. Просто подозреваю, что никого лучше меня он на эту должность всё равно не найдёт, и не настолько глуп, чтобы этого не понимать. По правде признаться, — он задумчиво водит пальцами по ножке бокала, — вовсе даже не глуп, если уж тогда сумел меня убедить. Изрядно приводил аргументов, да и… красивых фраз, если честно, тоже рассыпал изрядно. Говорил, что в таком молодом возрасте подобная должность — большая честь; что никто не справится лучше человека с моим складом характера, внимательностью и умом… Самое смешное, что он был прав, вот только до конца не уточнял, по каким причинам не справится. И вообще, почему за неспособность других выполнять хотя бы свою бумажную работу должен расплачиваться я — это, конечно, тоже безумно любопытный вопрос. Кавех всё-таки мысленно оценивает уровень вина в бутылке. Вроде убыло не то чтобы фатально много; впрочем, помнить бы ещё, какой там толер у нормальных людей — точнее, таких, которые занимаются спортом и пьют исключительно для здоровья. Почти. Зато и весят, впрочем, чуть побольше ожившего скелета… — Но вообще, резюмируя, — отвлекает его от этих важных размышлений аль-Хайтам, — пожалуйста, очень тебя прошу, если кто-нибудь когда-нибудь ещё раз перестанет звать меня асоциальным хамлом и начнёт красочно распинаться о моём незаурядном интеллекте, складе характера и перспективах… напомни сразу, что, вероятно, мне попросту хотят подкинуть лишней работы. Если когда-нибудь ещё раз… напомни сразу. Бля. Это, конечно, всего лишь фигура речи; оговорка, в крайнем случае; но Кавеху немножко жгут пальцы стеклянные ручки кастрюли, которую он достаёт, — и от сочетания факторов накатывает смутное дежавю. Вот так, в микроволновке, они постоянно всё готовили на старших курсах, а потом в аспирантуре, — когда денег на микроволновку, собственно, уже хватило, а вот выходить из комнаты, переться на общую кухню и торчать там полчаса было невыносимо лень… Он перемешивает макароны с тушёнкой, ставит ещё разогреваться, находит в холодильнике упаковку кетчупа, который чудом — вчера проверял — ещё почему-то не просрочен. Старается всецело на этом занятии сосредоточиться, и молчание становится чуть неловким, но, возможно, сейчас и должно. Аль-Хайтама, впрочем, это, кажется, не смущает. — Нет, вообще, не думай, не так уж у нас всё и плохо. Тот же Бехнам, конечно, как человек пускай и весьма специфический, однако вполне себе умён. На своей должности оказался не так давно, по моим впечатлениям, от неё не в восторге… В перспективе так и вовсе рьяно метит в Президиум — я не уверен, впрочем, что у него что-то выйдет, — но взаимодействовать с ним более чем можно. Да, на кафедре бывает редко, но чем-то так и удобнее: в том, что касается конкретно науки, моё слово часто значит больше, чем у многих других замов. Просто потому, что обычно он не горит желанием во что-то лишний раз вникать, погружаться и анализировать. Впрочем… знаешь, весьма распространённая черта, чем дольше работаю, тем сильнее убеждаюсь. — То есть, по сути, во многом ты решаешь, чем именно будет заниматься кафедра? — Где проходит граница «многого», спорный вопрос; причём зачастую политический, и здесь Бехнам, да и некоторые другие индивиды, бывают пугающе принципиальны. Но в целом — да. Скажем, совсем недавно удалось выбить средства на один проект, для которого подобная перспектива казалась весьма маловероятной… И здесь аль-Хайтам как будто преображается; его голос становится живее, Кавех слышит, как уходят смурные, раздражённые ноты, и даже лёгкая усталая смазанность гласных, которую можно было списать на последствия вина, потихоньку пропадает. — Это достаточно долгая история, но если вкратце, — а Кавех уже чувствует, что вкратце на самом деле не получится совершенно, — были у нас небольшие шансы на совместную работу с коллегами с медицинского. Изначально идея была весьма экстравагантная, будто взятая из какого-нибудь фильма. Механизмы вроде крошечных роботов, которые смогут оперативно диагностировать заболевания, на постоянный срок прикрепляясь к телу человека, а то и внедряясь внутрь, фиксируя малейшие изменения и симптомы… Заканчивает готовить Кавех уже почти на автомате, мыслями погрузившись в рассказ — и больше уже не спрашивая о чём-то из вежливости или ради поддержки; лишь о том, что действительно интересно — или чаще непонятно, потому как в кибернетике, а уж тем более в медицине, он никогда идеально не разбирался, в последние годы и вовсе заметно отстал от прогресса… Впрочем, аль-Хайтам, кажется, тоже увлекается достаточно, чтобы даже вино игнорировать; и лишь когда перед ним появляется наконец тарелка и он пробует еду, — прерывается и произносит коротко: — Вкусно. Спасибо. И у Кавеха всё-таки теплеет на сердце — легко, чуть ощутимо, но тревожно; хотя он согласен, что и вправду неплохо вышло — впрочем, его убитым алкоголем, нервными голодовками и химозной едой рецепторам… многое, наверное, вкусным покажется. Спустя пару минут он опять забывает и об этом тоже; и порцию свою доедает практически на автомате. Бля. Так бывает. Так бывает, что тебе просто что-то рассказывают так — что ты чувствуешь себя почти завороженным, настолько интересно слушать. Так — что неважно даже, о чём; о том, чего не знаешь примерно вообще, о том, о чём прочёл когда-то несколько книжек или статей — где, конечно, всё рассказывали не так, — или о том, в чём ты и сам неплохо вроде разбираешься. Совсем неплохо, в иных аспектах мог бы и поспорить; впрочем, сейчас — по счастью, наверное, — явно не тот случай. Так — что ты не понимаешь, почему этого человека частенько называют занудой и душнилой; так, что его длинные, идеально выстроенные, издевательски взаимосвязанные предложения, точно взятые откуда-то из учебника высшей математики, — странным образом умеют уложить в правильном порядке невидимые детальки у тебя в мозгу. Так, что ты долбаных пять лет думал, что ничего такого-то и не было — обычная юношеская идеализация, тяга к максимально на тебя непохожему, просто из стремления всецело и ярко изучать мир; так, что через эти пять лет — ты слишком резко, слишком быстро понимаешь, что нет; что думал всё-таки неправильно, и дело не в этом, совершенно. Так, что тебе даже не больно об этом помнить; что все эти мысли — текут совершенно фоново, где-то почти на уровне подсознания, пока ты слушаешь, слушаешь, слушаешь. Во всяком случае, пока длиннющий рассказ не завершается совсем уж царапающим: — Словом, если честно, в чём-то проект и слишком идеалистический, и смелый, возможно. Во всяком случае, я уверен, что многие люди с кафедры решили бы именно так. Но поскольку они не сочли нужным вообще потратить своё время на то, чтобы что-то решить, — аль-Хайтам тихо усмехается, — этим я занялся самостоятельно. И решил, что лучше уж выделить средства на разработку, чьи создатели пускай, быть может, и чрезмерно ярко, но искренне горят ею, — нежели на нечто плановое, обговоренное давно, у которого изрядная часть финансирования… ну, сам понимаешь, куда отправится. — Он пару секунд молчит; пригубливает вино — но скорее машинально, совсем чуть-чуть, — и задумчиво, с неким странным призраком улыбки добавляет: — Вероятно, когда-нибудь меня действительно уволят. И Кавеха… ну, царапает, да. И воспоминаниями; и смутно-скомканным чувством вины; и чем-то ещё. — Слушай, мне отчего-то уже кажется, что ты не особо этому и расстроишься, — он смотрит на аль-Хайтама прищурясь; их взгляды сталкиваются на секунду — и что-то есть в этом такое… знакомое, давнее… что царапина мигом становится глубже. — Да и вообще, что касается идеалистичности и увлечённости, — произносит Кавех, и слова обгоняют друг друга, спотыкаясь, очень уж хочется повернуть разговор в другое русло, — и того, что бывает после… Была у меня знакомая девчонка, в бюро работали вместе, Шохрэ её звали… да и зовут, собственно. Отучилась не в Академии и близко, где-то в совсем малоизвестном вузе, как попала к нам, не помню уже, не суть важно. Многие считали, что ей повезло, что теперь какие-то шансы подняться есть… а ей… ей было скучно. Я очень хорошо видел. А рисовала охуенно, я прям не понимал, когда успела подобному научиться, она моложе меня на пару лет, — колет не завистью, но осознанием своего несовершенства, — хотя, с другой стороны, я всем этим развлекался, а у неё горели глаза… Рука машинально тянется к… стакану, бутылке, чашке, или что там должно быть; и Кавех с отстранённой растерянностью понимает, что сейчас ничего не пьёт, — но слишком хочет говорить дальше, чтобы на таком заострять внимание. — Ну и вот, а потом она придумала мультсериал. И взялась реализовывать. Ты ведь представляешь примерно, каких усилий стоит хотя бы одну серию создать, ну так, чтобы качественно, на совесть? — Вопрос почти риторический; настолько, чтобы короткого кивка аль-Хайтама в качестве ответа было достаточно. — Ей все говорили, что затея обречённая, что с её зарплатой, в наше время, в Сумеру — достаточно ресурсов нигде не взять, что лучше бы работала, поднималась, при таких-то перспективах… Да там ещё идея была, ну… ты, наверное… впрочем, ладно, чуть позже, — он осекается, не желая раньше времени спойлерить. — Короче, шансов было мало с таким проектом на плаву держаться, хоть как-то даже в ноль выходить, не говоря уж о том, что кому-то, — он аккуратно не уточняет, кому, — и содержание могло бы показаться спорным. Шохрэ все говорили, что она с ума сошла, а она… ну вот… ну просто… ну глаза у неё горели, веришь? Я видел, как они горели… …аль-Хайтам, оказывается, до сих пор умеет на многое отвечать взглядом. Кавех до сих пор не умеет, если честно. Наверное. — И видел, как где-то год или даже больше она пахала просто как не в себя. Днём — в бюро, иногда ещё — со сверхурочкой, а вечером, ночью, в выходные — рисовала новые серии… Во всяком случае, судя по цвету её синяков под глазами и скорости выпуска серий, было именно так, — печально хмыкает он. — Я ею… знаешь, я восхищался. Я бы, наверное, так не смог, ну… а она… что-то изнутри её двигало. Причём она даже ничего такого в этом не видела, кажется. И бля… никто почти этого не ждал, наверное, но удивительно… проект её начал взлетать. Появились поклонники, популярность какая-то, донаты, опять же… Я сам донатить старался побольше, — не без некой скрытой гордости заявляет он, — даже не потому, что меня так уж сам мультик впечатлил, сколько потому, что… Он шумно выдыхает и чуть растерянно машет рукой. Не важно; точнее, не важно, наверное, как он сейчас бы это сформулировал. — А потом, — он находит на губах внезапную, почти восторженную улыбку, — она вообще из бюро ушла. Ей хором твердили — Шохрэ, ты ебанулась, а она… Знаешь, сложно объяснить, но как-то она вот… знала, что делает. Он выдерживает театральную паузу; так себе, впрочем, театральную, с учётом того, что задумчиво прячет лицо в ладони, но при этом продолжает улыбаться. А прячет… прячет, наверное, потому, что не готов видеть, что аль-Хайтам сейчас отвечает взглядом. И понимать… понимать, насколько прозрачен, спустя столько лет-то, будет этот ответ. Ну не надо. Ну и так уже слишком. — И вот, короче… Ладно, раскрываю карты, — Кавех убирает руки от лица и почти смеётся. — Проект выходил за авторством всей её творческой группы, так что по имени ты вряд ли мог её вычислить. Догадаешься, что за проект?.. Едва ли. Ну так?.. — поднятием бровей спрашивает аль-Хайтам. — «Город Глупцов», прикинь! Можешь себе такое представить?.. Растерянно, почти возмущённо, его брови тут же сдвигаются обратно к переносице: — Э… нет?.. Как минимум, по той причине, что раньше о подобном никогда не слышал. — Да ладно?! Нет, хорошо; ладно — не смотреть; в конце концов, мультик на любителя, признаться. Рисовка очень… альтернативная, в чём-то вызывающе-примитивная; хотя Шохрэ могла и сильно иначе, Кавех прекрасно знал, — просто решила, что так будет лучше. Что именно так подойдёт… всему остальному, что она видела в этом проекте. Сценарий — порой абсурдный; шутки — зачастую на грани фола; так что да, регулярно смотрели, уж тем более донатили далеко не все, но концептом, как минимум, впечатлились многие, и чтобы прям ни разу не слышать… — Совершенно серьёзно, — дёргает плечами аль-Хайтам. — Впервые встречаю подобное название, честно. А когда-то, помнится, в той жизни, они как раз любили такое — абсурдное, странное, нарисованное намеренно уродливо; заставляющее усомниться, в какой реальности вообще всё изображённое происходит… Не важно. — Чёрт, ну ты, конечно… ладно, хорошо, сейчас покажу, — Кавех достаёт телефон; находит в закладках страницу проекта, открывает первую серию — и ставит на прогрузку, оперев телефон на одну из опустевших тарелок, чуть раньше, чем успевает подумать. И лишь потом уже, когда заставка с кричаще-раздражающей, по ушам царапающей песенкой сменяется первыми кадрами, — вдруг вспоминает: чёрт возьми, а там ведь… шутки… и общая концепция, и отсылки, и кое-где почти явная сатира, и ещё всякое… Из того, что в кругу, где он вращался последние годы, считалось чем-то, ну, если даже не смешным, то как минимум допустимым; но как, интересно знать, аж целый замзавкафедры Академии, как бы он там ни распинался полчаса назад о своей работе, отнесётся пускай и к мягкому, не самому явному, но всё же заметному сарказму в адрес, ну… всего. Всего, за что Шохрэ ещё годы назад грозили тем, что она вот-вот получит от Академии; но до сих пор — не получила почему-то. Было несколько возмущённых воплей от отдельно взятых представителей; была, кажется, даже петиция какая-то, много голосов так и не набравшая; по итогу пока что всё заканчивалось ничем; но тем не менее, само содержание… — Если что, она рисует великолепно, — беспомощным шёпотом, стараясь не заглушать звуковую дорожку, сообщает Кавех. — Она могла бы всё это до безумия красиво изобразить и сложно… но выбрала вот так. — И я понимаю, зачем, — чуть прищурясь, роняет аль-Хайтам через пару минут. И смотрит. Внимательно, цепко, почти не отрываясь; и над первыми шутками не смеётся, даже не улыбается, нет; лишь ближе уже к середине, когда теплота от знакомых сцен мешается внутри с неловкостью и напряжением, — Кавех замечает вдруг, как уголки губ аль-Хайтама незаметно, коротко, но явно искренне порой поднимаются вверх. На экране, кажется… как раз сейчас что-то про бюрократию. — Слушай, а это годно, — хмыкает он на четырнадцатой минуте. Впервые смеётся в открытую, как-то по-мальчишески скалисто обнажая зубы, на девятнадцатой; а на двадцать второй, когда уже титры лихорадит яркими кадрами под скрипучий саундтрек, произносит: — Нет, действительно годно. А дальше есть?.. Последующие несколько серий пролетают единым целым. Кавех запоминает только, как всё же наливает себе чаю, почти машинально думает добавить туда чего-то — и не делает этого, не зная даже, потому ли, что сейчас не хочется палиться, отправляясь к рюкзаку за водкой, или же… потому, что просто сейчас не хочется. Чистый чай на вкус не особо непривычен, кипяток обжигает язык; но и это вскоре забывается. Странное это чувство — показывать другому то, что любишь, но уже не очень-то и помнишь; и внимание расплывается между сценами, которые и у самого подстёрлись из памяти, и чужой реакцией. Это не то, когда ты знаешь что-то наизусть — и в особо избранных моментах мысленно заклинаешь смейся, зараза, смейся, как ты смеешь здесь не смеяться; это… другое: что-то не открывать, но вспоминать самому, но — теперь уже в компании, ощущая смутную радость, когда вы усмехаетесь чему-то в унисон. Говорить — они почти не говорят. Кавех всё-таки немало помнит, опасается заспойлерить. Аль-Хайтам иногда отпускает короткие комментарии — ироничные, едкие, заставляющие Кавеха тихо фыркнуть; но обсуждать показанное… как-то не тянет, да и слишком оно всё-таки порой — иносказательно, сюрно, странно и тонко, чтобы так уж было что обсуждать. До поры до времени. До конца пятой серии… или шестой, Кавех сбился со счёта. Но когда начинаются титры, не может удержаться, касается пальцем экрана, ставя видео на паузу: — Слушай, а знаешь, я вот чего ещё подумал, по поводу проекта, о котором ты говорил… Ну, то есть… если тебе интересно, или хочешь дальше смотреть? Аль-Хайтам отрицательно качает головой: — Нет, мне интересно, — и сам не замечает будто, как слова эти чуть странно стыкуются с его жестом. — Рассказывай. А серия… серия была специфичная, с изрядной долей абсурда — впрочем, как и остальные. На Город напала эпидемия опасной и весьма вирулентной болезни, которая на всех сказывалась по-разному — кто-то даже не замечал её течения, хотя и заражал других, а кто-то быстро умирал. Некоторые люди почти не покидали своих домов, чтобы не заразиться; надевали защитные скафандры, выходя на улицу; были, впрочем, и те, кто жил как прежде, считая, что всё это — чей-то заговор или попросту следствие массовой паники. Но когда от напасти изобрели вакцину, даже многие из тех, кто запер себя дома, внезапно не захотели прививаться… В истории, рассказанной аль-Хайтамом, ситуация другая, конечно. Во многом. Ну, «Город Глупцов» почти всегда так — изображает разнородный, дикий, априори неверибельный сюр — чтобы каждый мог увидеть своё что-то в этой пестрятине. И задуматься. И у Кавеха сейчас… не получается не: — Ну вот смотри, даже если у тех ребят с теми роботами-диагностами всё и выйдет. Я понимаю, что ты не особо в это веришь, но допустим… Думаешь, наше общество сможет такую разработку принять? Аль-Хайтам чуть заметно сводит брови к переносице — не растерянно, не возмущённо, скорее просто желая уточнения: — А почему считаешь, что нет? — Ну… вот поэтому, — Кавех кивает на гаснущий экран телефона. — Люди с недоверием относятся к тому, что касается их тела, их организма. Это что-то… такое, знаешь, безусловно личное, как последний рубеж… то, к чему не хочется подпускать никого, кроме тех, кому абсолютно доверяешь, — что-то мелькает в мыслях, но Кавех живо придушивает это, — уж тем более какую-то полуэкспериментальную приблуду, которая вчера получила сертификат. Я уж молчу про то, чтобы имплантировать их внутрь… извини, мне кажется, это вообще какая-то утопия… но даже крепить снаружи, на несколько дней или больше, без возможности снять?.. У кого-то от такого и паранойя развиться может. Решат, что за ними следят со спутников, отправляют данные куда не надо… А если снять эту штуку хотя бы на ночь — эксперимент уже будет нарушен, как я тебя понял, и всё придётся начинать заново. — Полагаю, ты всё-таки сгущаешь краски. В конце концов, в том, что это чудо анимации называется именно «Городом Глупцов», есть не только и не столько сарказм, по моему мнению, — хмыкает аль-Хайтам. — Знаешь, я помню, пару лет назад нам приносили ещё один проект. Терминал Акаши, говорит что-нибудь? Кавех отрицательно качает головой. Если честно, за эти пять лет всё сколь-либо связанное с кибернетикой… было последним, наверное, о чём он хотел слышать. — Ну да. Известен он был скорее в узких кругах, зато уж там — достаточно широко известен. Этакая, опять же, фантастическая сказка, будто списанная с книг и фильмов; но в отличие от диагностов — заведомо на текущей стадии развития науки недостижимая. И оттого, наверное, в глазах общественности особенно прекрасная. Якобы сделают устройство, способное крепиться на раковину уха, которое возьмёт на себя большинство функций современных смартфонов. Позволит непосредственно перед глазами посредством визуальной проекции наблюдать меню с иконками, открывать приложения, листать страницы; и вместо кликов — управление будет вестись исключительно взглядом. Во всяком случае, так собирались сделать на первой стадии; дальше, насколько мне известно, и вовсе было обещано телепатическое управление, а заодно и то, что Акаша сможет читать мысли своего носителя, фиксировать их в памяти, выкладывать в сеть, обмениваться с другими… Кавех чувствует, как его возникшая было ухмылка растягивается в оскал; плечи знобно дёргаются. — Звучит. Стрёмно. — Именно! Знаешь, больше всего меня порадовало то, что некоторые люди из Президиума, — аль-Хайтам чуть понижает голос, — проявили недюжинный интерес как раз таки к этой части разработки. Не понимая, по видимости, хотя и будучи официально лучшими умами Академии, что ещё не один десяток лет подобное будет невозможно в принципе. Более того, даже если попытаться быть оптимистом… хотя несколько спорно здесь, конечно, смотрится употребление подобного термина, ну да не важно… Знаешь, я читал все эти проекты, читал заявки на гранты этой команды и могу тебе точно сказать — резонного подхода там не наблюдалось. Практически ни в чём. Люди будто бы почти не понимали сути того, о чём пишут, зато прекрасно умели преподносить это в публичном пространстве. Статьи в крупных СМИ, красивые истории о том, как граждане великой страны Сумеру уже через несколько лет смогут быть связаны посредством новейших устройств, где даже светлые мысли каждого будут служить для общего блага… Аль-Хайтам усмехается. И очень зло. — Я был одним из тех, кто зарубил этим говорливым шарлатанам все шансы на государственный грант. Если честно, было непросто. Те самые интересанты из Президиума выступали против, — он глубоко втягивает воздух носом, — причём зачастую против здравого смысла. Но не суть… Ладно, извини, я несколько увлёкся. Главное, о чём я хотел сказать, так это о том, что… знаешь, удивительно — во всяком случае, меня изрядно это удивило, — что даже у этого проекта набралась огромная команда добровольцев, готовых хоть завтра приступить к испытаниям. И это не были больные люди, им не нужна была диагностика, у них не имелось острой потребности в таком устройстве; но тем не менее — они были искренне готовы нацепить себе на ухо экспериментальный образец и ходить так круглые сутки. Да, пока что речь шла не о чтении мыслей, только о визуализации и управлении взглядом; но тем не менее, диагносты — опаснее, чем Акаша, точно не кажутся, зато носителю принесут явно больше пользы. Разве нет?.. — Н-ну… Кавех медленно качает головой, пытаясь сплести мысли воедино. — Думаю, основное различие тут как раз в том, кому это может быть нужно. И должно быть нужно. Дай угадаю, из этих твоих добровольцев… — Кавех аккуратно, очень-очень аккуратно огибает мыслью подозрение, что кое-кто мог пойти в добровольцы и не вполне добровольно; озвучивать сейчас подобное перед аль-Хайтамом вряд ли стоит. — Большинство, наверное, людей из Академии, причём молодых, в основном студентов? Или даже нет… — он жмурится, пытаясь даже не сформулировать, а прочувствовать, — нет, не из Академии. Скорее всего, ребят ещё моложе, которые только планируют поступать. Или наоборот — студентов, но из вузов послабей, которые хотели в Академию, но не попали, так? Или даже не студентов… тех, кому не хватило баллов вообще никуда… Он открывает глаза. Аль-Хайтам ничего не говорит, даже не кивает; но по лицу видно, что догадка, кажется, недалека от истины. — Ну вот. Понимаешь, та прослойка людей, которая искренне верит в сказки из книжек, и та, которой эти сказки реально нужны… это разный совершенно контингент, — продолжает Кавех. — Точнее, не сказки… я криво выразился, но… Ну вот представь себе. Представь, что ты — человек, у которого здоровье и так не идеальное, и тут ещё… теперь совсем что-то странное происходит. И врачи не могут понять, в чём дело. И подозревают какую-то серьёзную болезнь. И это всё звучит так просто, а на самом деле — ты уже несколько месяцев мотаешься по всем этим чёртовым кабинетам, слушаешь то одно и то же, то что-то разное, даже противоречащее друг другу, то просто «мы не знаем»… И ты устал. И тебе постоянно страшно. И тебе, скорее всего, уже далеко не двадцать, если организм так трещит по швам, — он коротко кашляет, вспоминая, какие порой оптимистичные прогнозы ему давали и в двадцать, глядя на его поведение. — Ты привык видеть мир… каким привык его видеть, ну. И тут тебе предлагают какую-то экспериментальную приблуду… В исследованиях не будет же никакого смысла, если проводить их только на здоровых людях, верно? — Ну, строго говоря, в проведении исследований на людях, которым не могут поставить диагноз живые врачи, тоже не будет никакого смысла, — поправляет аль-Хайтам. — Слушай, ну тебе ли не знать. На первом этапе, чтобы верифицировать данные, мы берём выборку людей, чей диагноз и так более-менее ясен, и подсаживаем к ним роботов, чтобы убедиться, что роботы смогут диагностировать то же самое. А вот что касается дальнейшего внедрения… Знаешь, если честно, с этой стороны я об этом не думал, — он снова кладёт подбородок на скрещённые перед собой руки. — Ну а многие из тех, у кого уже поставлен диагноз, согласятся тянуть с лечением ради того, чтобы проверить какую-то научную шнягу?.. Я понимаю, что Академия, наверное, способна предложить достойную компенсацию, но всё же… — Ч-чёрт его знает, — дёргает плечом аль-Хайтам. — Слушай, я всё-таки не медик, и, признаться, с подобными вещами до данного момента дела имел довольно мало… и сейчас ощущаю это особенно остро, — чуть тише добавляет он. — По идее, конечно, формально это и не моя зона ответственности, у них там должен быть свой комитет по этике, решающий подобные вопросы, но всё же… Он глубоко вдыхает, чуточку встряхивает головой, и — с такого ракурса, конечно, особо не разглядеть, но Кавеху смутно кажется, что — на его лице мелькает на мгновение какая-то странная, расфокусированная улыбка. — Действительно, не думал об этом с такой стороны. Правда. А Кавеха… чёрт возьми, предательски несёт куда-то: — Ладно, допустим, двинемся дальше. Деньги Академии в тяжёлой ситуации… ну, кто бы там что ни утверждал про абсолютно бесплатное, лучшее в мире лечение… тем не менее, ясно, что, по сути, хорошая сумма — это аргумент. Вот только кому такое будет интересно?.. Прежде всего тем, кто болен реально тяжело. Тем, кто пытается выжить… ну, или хотя бы не стать инвалидом. И тут внимание, другой вопрос… а если всё-таки такой человек как-то пострадает из-за действий робота, если ему станет хуже, если он… даже вдруг… умрёт, а потом об этом узнает общественность — как проекту оправдаться? Аль-Хайтам поднимает глаза, смотрит исподлобья, чуточку раздражённо; распрямляется, поднимаясь с рук, точно кобра перед броском, — и Кавех поспешно добавляет: — Да даже если… не из-за этих действий — где гарантия, что убитые горем родственники или он сам, если выживет, не попытаются обвинить в этом именно проект? Это, знаешь ли, очень опасные случаи… — Ну не знаю, — холодно хмыкает аль-Хайтам, — мне вот до сих пор отчего-то свойственно верить в человеческую адекватность и здравомыслие. В том числе и в понимание, что ошибки совершаются где угодно, и если бы тот же самый больной ходил исключительно по консилиумам живых и глубочайше дипломированных врачей — ещё не факт, что результат бы был иным; тем не менее, в такой ситуации едва ли кому бы в голову взбрело… …И они спорят ещё не один час. Спорят так, как и спорили всегда; так, что в итоге не остаётся не то что стройной дискуссионной линии — но даже порой и чёткого осознания, в чём изначально-то была проблема; остаётся… только гогочущий разнородный клубище мыслей, в котором цвета и стихии, уже без твоего ведома мешаясь между собой, будто образуют что-то… новое, то, чего ты не знал и не понимал раньше. На тыльную сторону кисти аль-Хайтама ложится солнечный зайчик. Достаточно тёплый, видимо, чтобы заставить его вздрогнуть: — Так, подожди; серьёзно, уже рассвет?.. Он поднимается с места, подходит к окну, размашистым движением отдёргивает занавески — и кухню заливает розово-оранжевым светом, свежим совсем, ещё полупрозрачным. Обернувшись, прищуренно глядит на настенные часы: — Чёрт. Кавех. Пять утра. Кавеху отчего-то становится так искристо-легко, что он едва сдерживается, чтобы не спрятать лицо в ладони и не рассмеяться в голос. Бля. Ну вот. Опять. — Чёрт. Видимо, теперь действительно пора спать. Аль-Хайтам согласно хмыкает, подходя к столу ближе, и Кавех спрашивает на автомате: — Разбудить тебя сегодня?.. И это звучит… это роняется прежде, чем может хоть сколько-то быть обдуманным; и — блядь — становится, кажется, той ирреальной деталькой, по которой понятно, что сон — сон. Которая режет. Аль-Хайтам вздрагивает, вскидывая взгляд; и даже пытается — видно — быть вежливым, и очень пытается, но что-то всё-таки в серебристых глазах необратимо меркнет: — Ох, да нет, слушай, не надо. Не хватало, чтобы ещё и ты страдал из-за этих… жаворонков. И Кавех, конечно, особо не пострадал бы; но они — конечно — оба об этом знают; оба понимают, что речь не об этом, совершенно. Сон — сон. Иллюзия рухнула; и ей, конечно, и к лучшему так. — Иди спать, — с какой-то почти неуловимой поспешностью говорит аль-Хайтам, — я сам уберу посуду. Спокойной ночи. Кавех то ли не в состоянии, то ли не желает спорить; кажется, и сам подозревает, что так будет лучше. — Спасибо,— смотрится всё, конечно, так, будто яркая видеоигра — вылетела в самом интересном месте, и никак не желает включаться обратно, и ты подозреваешь уже, что дело в твоём железе. — Я… спокойной ночи, — он залпом допивает чай; благо, без добавок это гораздо проще. И лишь когда уже доходит до двери, касается ручки, — внезапно слышит за спиной: — Кавех. — Да?.. — он оборачивается. — Знаешь… спасибо, — аль-Хайтам трёт пальцами переносицу, будто закрываясь при этом кистью от взгляда, и по всей его фигуре, по каждому движению видно, как непросто ему подобное говорить. — Правда. Мне стало легче. И… честное слово, я представить себе не мог, что когда-нибудь ещё это скажу, но — мне до сих пор с тобой очень интересно. Кавех фыркает. На сердце теплеет; но — честное слово — такой манере преподнесения радоваться сложновато: — А твои комплименты до сих пор не отличить от оскорблений. Аль-Хайтам поднимает лицо над рукой; смотрит глаза в глаза — что даже на таком расстоянии заметно, — неожиданно прямо и прозрачно: — Буду считать это комплиментом. И Кавех, внезапно для себя даже, широко улыбается в ответ, почти смеясь, — прежде чем отворачивается наконец, выходя из чёртовой кухни. Ему весело; на какой-то десяток секунд — внезапно, головокружаще весело. Что проходит, впрочем, очень быстро — стоит только запереться в комнате и вновь повстречаться спиной с пружинами раскладушки. Стоит только поднести к лицу телефон — и обнаружить, что беззвук включён до сих пор, ещё с того времени, когда Кавех сидел у окна на лестнице; покупатели, по счастью, больше не звонили, а на сообщения ответить можно и завтра, но… …Но Кавех, кажется, впервые с момента, как на пороге квартиры нарисовалась та девка, — не думал непрерывно, хотя бы подспудно, о том, что вот-вот ему предложат посмотреть-что-о-нём-пишут; не вздрагивал от каждого звука, похожего на вибросигнал; не ожидал постоянно удара; забыл даже глянуть оповещения, когда искал страницу «Города Глупцов»… …а ещё забыл вынуть водку из рюкзака. И практически не пил всю ночь. Он смотрит на равномерно выбеленный потолок; путешествует взглядом от края до края, пугающе не находя в текстуре шероховатостей. Сон не идёт.