Глава тридцать четвертая. Часть пятая. Расцвет холодов встречаем с песнями.

— Венгера, 1 год Би су врёна.Ыёгай. Повстанческий предел. 1 января. 0:20 ночи —

      Цементные стены подземелья, влажные от сырости, не могли полностью скрыть спешку строителей, а потому имели несколько углублений. Сквозь трещины просачивался холод январской ночи, остудившей землю, но здесь, в Зале Советов, было тепло. Не столько от немногочисленных факелов, свечей и тойкуров искристого пути, сколько от тесно сплотившихся тел, излучающих внутреннюю готовность, подобно маленьким кострам надежды.       Зал был самым большим помещением в Пределе, но даже он не мог вместить всех. Многоуровневые каменные ступени, словно амфитеатр, тянулись вдоль стен, образуя подобие сидений. Сейчас каждый доступный сантиметр пространства кто-то, да занимал: многие сидел, поджав колени, некоторые пританцовывали, повинуясь музыканту, насвистывающему знакомую мелодию, кто и вовсе пустился в пляс, ориентируясь лишь на собственное воображение. Ступени, отполированные по приказу глав, мерцали в отблесках пламени, словно отражая в себе историю борьбы.       Импровизированные знамена — куски ткани, раскрашенные символом восстания, — свисали со стен, перемешиваясь с рисунками, нацарапанными углем: схематическими изображениями столицы и портретами лидеров. Имена умерших, отдавшими свои жизни за реализацию плана восстания, располагались за спинами глав, выбитые прямо на стене. Всё это создавало ощущение обжитого, хоть и временного, дома. Фиалка, ради которой искали краску пяти оттенков фиолетового, являлась тем, вокруг чего вертелось всё восстание. Символ. Простой, величественный, но родной. Агнесс чудилось, будто бы это место действительно приобрело такой статус. Из-за реальной привязанности или вынужденной необходимости— не разберёшь, зато оно и вправду сплачивало. В нестройном хоре звуков выделялся приглушенный шепот— Усагири, сидящая рядом с Беном в самом конце восьмого ряда, осторожно передавала тарелку за тарелкой, пытаясь ускорить продвижение праздничного ужина по рядам       Густой, многоголосый шум заполнял зал доверху. Смех, разговоры, возгласы, стук ложек об алюминиевые тарелки, сливались в единую праздничную какофонию. Слышались обрывки фраз, прибаутки, шутки, — все они, словно маленькие искры, разгорались в полумраке, оставляя на душе тёплое послевкусие. Словно можно было наесться просто чужим теплом, а не похлёбкой, стоило только посидеть подольше. Большинство повстанцев держали в руках тарелки с похлебкой, ели неторопливо, растягивая удовольствие. Похлебка, хоть и была «средней степени паршивости», всё равно являлась долгожданным и ценным угощением. Каждый кусок в ней пропитан вкусом борьбы, надежды и товарищества.       Молодые лассурцы, чьи смуглые тела, исхудавшие от болезней, пылали невыпущенной энергией, вставали и начинали плясать, стоило похлёбке кончиться. Они двигались с особой грацией, присущей их народу. Руки вскидывались вверх, пародируя пламя факелов, отбрасывая причудливые тени на стены Предела, а ноги звучно отбивали на цементной поверхности ритм.       В этом шуме разговоры не имели веса. Агнесс и Бен переглядывались, бросая взгляды на Малейсу и Рэя, оставивших свои порции и активно отплясывающих парный танец. Парень двигался неуверенно, зажато, едва поспевая за возлюбленной, пока та излучала энергию, взяв инициативу вести на себя. — Возьми мои руки!       Послышалось в адрес Коши. Тот повиновался, и танец, наконец, заиграл более яркой краской: бёдра расслабились, колени не выглядели дубовыми, а руки всё чаще поднимались выше. Белые волосы, сравнимые с пеплом, подпрыгивали вместо с обладательницей. Рэй, не отставая, тоже распустив косу, ощущая настоящий ритм свободы. Пусть их движения и были зеркальным отражением друг друга, в этой синхронности, в безупречной согласованности, ощущалась особая энергетика.       Итан сидел рядом с Лиорой, бережно поддерживая её своим плечом, помогая своим молчаливым присутствием той немного отдохнуть. В глазах, кажущимися золотыми из-за свечей, виднелся влажный блеск, словно всё происходящее растопило его сердце сильнее всякого пожара. Зорхан, стараясь сжаться до размера бриллианта в «цикле перерождения», тихо сопела, заткнув уши берушами. Нокс смотрел на нее, как на самое ценное сокровище, которое только видел в своей жизни.       Шум начал стихать сразу после звона колокольчика. Кто-то прочистил горло. Все взгляды обратились к центру зала, где на небольшом возвышении стоял грубый каменный стол, служивший своеобразной трибуной. На нём виднелась керосиновая лампа, дававшая тёплый свет всем сидящим. Глава северных повстанцев поднялся, опираясь на стол. Его лицо, изрезанное морщинами и шрамами, выражало глубокое удовлетворение происходящим. В глазах горел огонь решимости. — Мы все знаем, что нас ждет впереди. Легко не будет. Но дошли до этого момента вместе и доказали, что способны на многое. Сегодня не будем говорить о планах. Лишь о нас самих! О тех, кто придет после нас. О том, что мы оставим им. Так давайте поведаем им о том, что мы не только сильные воины, но и умеем радоваться жизни. Давайте забудем о проблемах хотя бы на один вечер. За ваше здоровье!       Подняв алюминиевую чашку, на дне которой плескалась глоток воды, мужчина задал нужный настрой. Толпа взорвалась, аплодируя и радостно вскакивая, поднимая чашки вверх. У кого чай без сахара, у кого вода, кому достался крепкий напиток — не важно. Главное, что все собрались здесь. Вместе. Не из-за праздника или нужды. Во всяком можно рассмотреть цель.

Например это— прощание.

И многие надеются на чудо, которое гласит: это не последняя наша встреча.

      Агнесс чувствовала других людей. Их надежду. Страх. Веселье. Счастье. И не могла понять одного: а что испытывает она, кроме… облегчения?       Мрачные размышления прерывает аккомпанемент гитары. Мягкий и нежный, едва слышный по началу из-за шума. Но вскоре и разговоры стихают, уступая место тишине и женскому голоску. Девушка, набрав побольше воздуха, начала: — В тишине, как в храме, сердце замирает, Здесь счастье зреет, боль тихонько тает. В покое духа истина рождается, И мир вокруг, как сон, преображается.       Понимать лассурский стало частью повседневного быта: на нём ругались, мирились и веселились. С ним на устах умирали. Он ценен за счёт тех, кто его знает. И оттого прельщает. Бенедикт, сидящий по левую руку, насвистывает мотив. Многие подхватывают, образуя «немую» поддержку. Певица, расправив плечи, встаёт, уверенно вскидывает подбородок и, раскрыв руки, словно для объятий, поднимает взор вверх: — Безмолвный шепот звезд, что светят над землёю, Вещает нам о жизни, полной красоты. В тиши находим мы свою опору, Здесь силы черпаем, дабы пройти период спору.       Музыка становится немного громче, добавляется легкая перкуссия – кахон. Старенький и потёртый, но любимый. Обласканный, знакомый, родной. Здесь у всех имелся сувенир из прошлой жизни, а потому обнажить такой— всё равно, что и душу показать. И сейчас на это решился Купер Сорью. Голос первоначальной певицы усиливается, но остается нежным и проникновенным. Вместе с ней начинают подпевать и другие девушки, пока юноши низкими голосами создают оттеняющий эффект. — И в этом мире, где тишина живет, Мы видим, как любовь над нами солнце льет. Но есть и тьма, что сеет в душах страх, Забыв, что Творец создал всех нас в сердцах.       И гитара, на которой играет Пуэр Сэйкер, и вокал набирают силу, мелодия становится более уверенной. — Но что есть цвет крови пред светом высших сил? Он лишь оттенок, что Создатель подарил. Не стоит он того, чтоб сеять вражду и зло, Ведь каждый важен, каждый внёс своё тепло.       Вокал становится сильнее и насыщеннее, хор из голосов дополняет, а не мешает песне. Инструменты также становятся выразительными, лишаясь последних крох скованности. Итан, дабы не разбудить Лиору, сидит тихо, не качаясь, подобно остальным, но одними губами, повторяет текст. Выученный недавно, сильно проседающий по произношению, но текст. Для кого-то он— роднее матери, для кого-то— всего лишь набор слов. Но сейчас всем плевать. Они едины, как никогда. — Песнь равенства - отзвук сердца в тишине, Пред Творцом мы все едины, как во сне. Цвет крови не разделит души никогда, Любовь и равенство— вот наша правда, вот судьба.       Снова небольшой спад в громкости, но музыка остается уверенной и наполненной надеждой. Малейса, взяв Рэя под руку, осторожно качается влево-вправо, и активно подпевает. Коши ещё не знаком с этим аспектом культуры, однако старается не отставать. Лассурский слишком нов для него, особенно учитывая, что изучение началось совсем недавно. Рэй не знает и половины слов, но улавливает смысл.

.Мы едины, потому что ходим под одним небом.

— Пусть фиолетовый сияет, словно луч, А пурпур помнит, что не зря нам дан свой путь. Все вместе мы сильны, как буря над горами, Докажем миру, что любовь всегда есть с нами.       Полный хор, все инструменты звучат в полную силу, создавая ощущение надежды. Тепло засело где-то глубоко в сердце и не планирует выходить. На душе так приятно колется нечто, напоминающее искреннюю радость. Эмили, сидящая между Лианой и Дейвом, хлопают в ладоши, активно подпевая. Кассерс, толкнув плечом застенчивого Уилсона, боящегося проявить свой талант певца, заливисто смеётся. « Впервые так счастливо и безмятежно » — думает Шерон, оборачиваясь назад и видя эту картину. Эмили, словно спустившаяся с неба звезда, сияет ярче солнца, буквально олицетворяя собой идеальное понятие «надежда». — Песнь равенства - отзвук сердца в тишине, Пред Творцом мы все едины, как во сне. Цвет крови не разделит души никогда, Любовь и равенство— вот наша правда, такова судьба.       Конец песни— не конец пути. Лишь начало. Даже когда основной текст заканчивается, сквозь инструменты слышится нить голосов.

Мы все равны… в тишине…

      Следующую мысль тойкурка искристого пути не успевает оставить в пределах сознания. Она вылетает сама. — Равенство в тишине. — Чудесное название, не правда ли?       Улыбается Малейса Саонапи со всей теплотой, сидящая по правую руку от Агнесс. Рэй Коши, хмыкнув, осторожно касается белых волос, убирая прядь со смуглого лба. Итан Нокс, любовно глядя на спящую спокойным сном Лиору Зорхан, может назвать себя самым счастливым человеком в мире. Бенедикт Кюри, дёрнув уголками губ, искоса наблюдает на Агнесс Эйлер, чьи волосы забавно вьются из-за сырости, а потом сдувает, отвлекая ту от разговора. Повернувшись, они сталкиваются лицами, а затем расплываются в улыбке. Тёплой и нежной, как голос певицы. — Ничего чудеснее не слышала.       Искренне восхищается Эмили Кассерс, разглядывая лицо Дэвида Уилсона, словно ей пел не друг, а самый популярный певец на планете. Лиана Парвелас, самодовольно ухмыляясь, толкает того в бок, говоря что-то шёпотом, после чего парень начинает отнекиваться.       Шерон Мэйсон хмыкает, обращая внимание на это, а затем поворачивается к Эдону, елозящему ложкой в остатках похлёбки. Всё-таки это место, пусть и не дом, но стало им.