Глава тридцать пятая. Часть первая. Коктейль из крови, ненависти и слёз.

— Венгера, 1 год Би Су Врёна. Поместье близи Ыёгая. 18 января. 4:38 утра —

      В подвальном помещении царит полутьма, заявив о своих владениях весьма нахально: окутав собой все уголки, позволяя лишь свечам подвинуть свою монополию на комнатку.       В воздухе витает запах сырости, ощущение зябкости из-за наступивших морозов, и тонкий шлейф крови.       Укрытая одеялом до груди, девушка еле дышит: горло охватывает пламя каждый раз, когда вдох кажется слишком глубоким.       Даже стонать от боли казалось невыносимой мукой, оттого она дышала носом, стараясь не напрягать живот.       Столько времени потраченного на боль явно не стоили такой жизни.       Лучше бы она умерла, тогда. Лучше бы умерла ещё раньше: в детстве, когда был риск не пережить путешествие из Денерии в Венгеру. Лучше бы вообще не рождалась, нежели страдать каждый день свой жизни.       Боль— самая худшая пытка для того, кто не смог умереть.       Каждый хочет уйти быстро, не ощутив вновь раздирающее гортань ощущение приближающегося кашля, когда ты даже вздохнуть не можешь нормально.       Хуже всего— пытаться перевернуться на другой бок, а не лежать пластом, копируя утопленника. Вот бы просто не проснуться.       Именно завтра. Нет. Лучше прямо сейчас-       Скрип двери, громкий и протяжный, завсегдатый спутник нежелательных гостей, заставил Офелию удручённо скосить взгляд.       Кто на этот раз? Тадалья? Райана? Отец?       В самом деле не важно, кто именно. Они все— не более, чем идиоты, желающие невозможного. И если ей в голову пришло просветление, то до них и достучаться за оставшуюся им дюжину дней не выйдет.       Шаги перебиваются шумом крови, которая гулко бьёт по ушам вместе с ускорившимся ритмом сердце.       Страх сковывал каждый раз, когда сознание по двум шагам безошибочно определяло именно этого тойкура. Отец.       В его руках бликует золотой поднос, противно бьющий лучами от огонька свечи прямо в глаза.       Едва подняв руку, Офелия кладёт её на живот, не желая выглядеть беспомощным мешком с костями. Не при них. Сама с собой твори что хочешь, а на людях соотвествуй образу. Так ей папа говорил, да? Ха. И как только мысли о подобном обращении вообще закрались в сознании? — Почему ты предала нас?       Мужской голос спокоен, деликатен, можно даже сказать... нежен?       Фарс. — Почему бы мне этого не сделать?       Окедия стойко терпела подкатывающую кровавую рвоту вместе с ощущением бритвы, крадующейся по гортани. Было так больно просто говорить. Не хотелось жить больше, чувствуя чужое сожаление во взгляде родных золотых глаз. Почему у неё не получилось тогда? Её ведь спасли только ради ритуала, верно?       Ненависти в ней накопилось столько, что лишь одним хриплым словом девушка смогла озадачить собеседника. Напор и гнев, перемешанные вместе, совсем стирали границы между ними. — Мне стыдно за тебя. Ужасно стыдно.       Ядовито выплюнула Окедия, с превеликим трудом переворачиваясь на другой бок. Лишь бы не видеть его лица. Лишь бы не слышать его голос. Лишь бы.. умереть. Она чувствовала, нет... слышала, как рана на животе раскрылась, пропитывая свежие бинты кровью, липнущей к коже, словно ласнящийся уличный кот. — Уйди.       Приказывает шёпотом Офелия, коротким движением пальца поглаживая горло.       С того ракового дня прошло порядком тридцати дней, если не больше, а голос всё также дрожит каждый раз, когда тональность разговора повышается. Теперь кричать и вправду бесполезно. — Не уйду.       Шепотом произнес Ной. Встав на колени перед низкой кроватью, мужчина положил на простынь ладони, вглядываясь глазами в спину младшей дочери. С тихим шуршанием его одежды приминаются, добавляя к симфонии этой комнаты ещё и раздражающую уши возню. — Ты поступила глупо. Очень глупо. А если бы я не успел оказать помощь? Ты думала об этом?       Ответом ему стало молчание. Окедия не собиралась говорить с ним. Ни о себе, ни о нём, ни о чувствах. Из глаз лились злые слёзы, мерно капая на ткань подушки. Всё тело, по рукам и ногам, сковывала боль. Лишнее движение— и швы разойдутся окончательно, кровь запачкает уже постель и она умрёт, с блаженной улыбкой на лице. Было бы славно... будь это правдой, а не мучительной пыткой.       Почему бессмертные чувствуют боль, если они такие совершенные существа? — Прошу, посмотри на меня. Разве... когда-нибудь я желал тебе зла? Вам зла? Я всего лишь хочу мир без войн. Мир, где люди будут жить в гармонии друг с другом. Научатся понимать не только язык силы. Где..       Мужчина, поняв, что девушка слушать его не будет, замолчал всего на мгновение, собирая продолжить, но... Ком встал поперёк горла, как рыбная кость. Он столько раз объяснял свою точку зрения, чтобы... его просто проигнорировали?       Даже если так, то пусть. Пусть Офелия молчит, ругается, кричит, плачет, ненавидит, лелеет надежду убить его. Но живёт. Рядом. Пусть живёт рядом. Пожалуйста.

— Венгера. 16 марта, 92 год после Ноя. —

      Крики разносились по всей комнате, разбивая спокойствие, ранее занимающее всё пространство вокруг.       Всё вокруг окрасилось цизедовым, как в бредовой пелене подсознания, пытающейся скрыть яркие цвета с глаз долой, дабы мозг не перегружался.       Всё тело горело огнём и пронзалось иглами, забираясь остриём под самые ногти. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно! — Я УМИРАЮ, ПОМОГИТЕ. Я УМИРАЮ.       Ревел женский голос в попытках остановить открывшуюся рану. Балдахин, свисающий с резной рамы царской кровати, ощущался самой настоящей клеткой, в которой её собирались оставить навсегда.       Окна плотно зашторены, а на полу нет ни одного ковра, дабы не похолодить ступни.       На улице почти тепло: слабый ветер пробивается сквозь щель дверей, сквозняком гуляя по всему поместью, но ни роскошество, ни темнота не являлись главным врагом.       Она умирала. Больно, мучительно и очень стремительно. Кровь лилась рекой, норовя затопить собой всю белоснежную наволочку. Бинты не помогали, отвары делали только хуже, вызывая перепады температуры больной, пока мигрень накрывала одна за одной.       И вот сейчас поняла, что не может дышать. Раскрыть рот и сделать заветный вдох словно не давал сам Создатель, наконец учуяв того самого грешника, сцедившего кровь Отца своего роди сиюминутного страха умереть.       Офелия хотела умереть в кругу семьи, будучи при этом счастливой. Чтобы рядом был отец, мама и сёстры.       Хотя бы кто-то...       Перед глазами стояло поле бое, залитое кровью и усыпанное телами. Тойкуры, жертвуя собой, продирались сквозь армейский строй, насаживая самих себя на пики и каменные шипы в надежде обрести свободу.       Отстоять собственную независимость без нужды подчиняться «чужакам».       После расстрела в городе Лассур с 13 на 14 сентября 90 года после Ноя, случилось восстание, зародившееся в Иованс и длящееся с 13 февраля 91 года.       Прошел всего год с начала войны, а предстояло ещё столько же, если не больше.       Тойкуры хотели свободы во всём, а убитые братья стали хорошим толчком для «Гула Земли», коим в народе прозвали это скоростное восстание.       Они хотели свободу, которую у них отобрали. Хотели равенства, о котором и речи не шло во время колониальной программы отца, желающего обогатить только что построенную державу за счёт ресурсов прилегающих территорий с последующим обращением местное население в фактическое рабство.       И за это стремление испортить чужие жизни, даже обогатить собственную, пострадал сам Ной.       Повстанцы, пусть и не обладали выдающимся стратегическим мышлением, но всё-таки имели базовые знания тактики и логики.       А посему было принято решение начать не с головы, а с ног.       «Принцесс», как назывались в народе троих дочерей «короля» было решено вывести из игры.       И вот сейчас, с ужасом метаясь по комнате младшей из дочерей, просящей лишь только о спасении, Ной сгорал заживо.       Его подбрасывало до самого неба, а затем с грохотом расшибало о земную твердыню. Сознание разрывалось на три, пока мысли путались и образовывали узлы, отягощающие мыслительный процесс.       Всё сменялось другим и так по хаотично у кругу, словно калейдоскопу страдания нарисованному кровью.       Его собственная дочь, любимая маленькая Кинвало, задыхалась в попытках втянуть немного воздуха, истерично крича о помощи, невидящим взглядом созерцая перед собой, едва ли различая реальность и вымысел.       Она кричала, как резанная, верещала и вопила, пытаясь обнять себя или вскрыть руками глотку, дабы впустить кислорода, буквально раздирая ногтями шею, заливаясь горькими слезами.       Просьбам её не видно ни конца, ни края. ПОМОГИ.

СПАСИ.

ПОМОГИ.

СПАСИ.

ПОМОГИ ИМ.

СПАСИ ИХ.

УТЕШЬ ИХ. — РАЗВЕ ОНИ ЗАСЛУЖИЛИ ВСЕГО, ЧТО МЫ С НИМИ ДЕЛАЕМ?       Во всю глотку орала Офелия, слыша хлупанье собственной крови, пачкающей слои бинтов и ночнушку.       Она разодрала всю шею ногтями, оставив кровавые борозды и эпидермис под короткими ногтями. Ни глотка воды. Ни ложки супа.       Только боль, крик и бесконечные мольбы.       Ною казалось, словно он рехнулся: изо дня в день картина повторялось.       Офелия, обезумев от ощущения надвигающейся смерти, не давала самой себе излечиться, бесконечно разрывая швы.       Она едва ли не прыгала на отца с мольбами прекратить этот ужас, творящийся по их вине на этой безвинной земле. — ЧЕМ ЭТИ ЛЮДИ ХУЖЕ НАС?       Взревела Офелия, ослабевшими руками опрокидывая очередной кувшин с водой. Жидкость тут же потекла по полу, образовывая лужи. — ПОЧЕМУ МЫ ПОЗВОЛЯЕМ СЕБЕ РАСПОРЯЖАТЬСЯ ЧУЖИМИ ЖИЗНЯМИ?!       В её глазах, покрасневших из-за бесконечно пролитых слёз отчаянья, страха и боли, не дающей ночами спать спокойно из-за ощущения надвигающейся погибели, не было надежды.       Она буквально умирала каждую грёбаную минуту своей жалкой жизни без возможности уйти досрочно.       Она хотела умереть каждую секунду, пока чувствовала раздирающую изнутри, режущую по кусочкам, сковывающую боль.       Её было так много, что Офелия захлебывалась, не в силах найти силы и выбраться наружу. — ЕСЛИ МИР ТРЕБУЕТ ТАКИХ ЖЕРТВ, ТО Я ОТКАЗЫВАЮСЬ УЧАСТВОВАТЬ В ЭТОМ.       До хрипа верещала девушка, с огромным усилием громя собственную комнату. Её распирало отчаинье. Злость на саму себя. На собственную семью, решившую, что они здесь звёзды и Создатель во плоти.       Нет. Они все лишь кучка самонадеянный идиотов, желающих приблизиться по величию к Создателю.       Чего никому не удавалось. И не удастся.       Ной сходил с ума, видя, как собственные амбиции лишают его ребёнка.       Но ничего не мог отменить. Ритуал уже начат.       И его остаётся только завершить.       Его девочки не заслужили всего этого. Ной только сильнее сжал кулаки, скрепя зубами, пока слеза, одна за другой, капали на ткань одежды.       Это ради лучшего будущего.       Уговаривал он себя. Но верил ли в это, видя перед собой последствия?